Все, что он помнит о близости с Валей, – это свои попытки не сделать больно, не быть тяжелым, не ранить откровенным взглядом или грубым прикосновением. И он, как святыню, оставил эти ее ширмы с японским рисунком. За ними она снимала дневную одежду, чтобы упаковать себя в вечернюю, которую затем там же сменяла на ночную.
Мирослава вошла, широко улыбнулась, сбросила у порога туфли на каблуке и пошла босиком к его туалету, цепляясь широкой юбкой за старую мебель. Яша, растерянный и растроганный, смотрел, как она села на крышку унитаза, надела очки, стала рассматривать цифры.
Все, что она делала, казалось ему таким значительным, каждое движение и жест – исполненными особой красоты. А грудные нотки ее голоса, ее мягкое «р» действовали на него как расслабляющая мелодия.
Мирослава закончила с осмотром, прошла на кухню, стала ему что-то объяснять. Смысл совершенно не давался Яше, так кружилась голова от самой ситуации. Но он решился:
– Мирослава Арсеньевна, не выпьете со мной чаю? Я как раз купил вчера вишневое варенье.
– С удовольствием. Бегаю с утра, давно мечтаю перекусить. А можно я сначала воспользуюсь вашим туалетом?
– Конечно. Только, извините, дверь у меня сломалась. Рабочие вчера ее вынесли, я новую еще не заказал."
"– Ерунда. Могу вам, кстати, посоветовать мастера.
Яша стоял в кухне, и все его чувства трепетали от того, что женщина мечты вошла в его туалет, как у себя дома. Он слышал, как шуршит ее юбка, как она смывает воду и моет руки. И все это казалось ему мучительно родным.
Мирослава вкусно пила чай, с аппетитом ела булку.
Варенье она задумчиво попробовала и вынесла приговор с видом эксперта:
– Химия. Как все в магазине. Принесу вам настоящее. Сама варила. Тут я никому не доверяю.
– Мирослава Арсеньевна, – начал Яша, – я так вам благодарен…
– А можно без Арсеньевны? – улыбнулась она. – Не выношу этого. Чувствую себя древней старухой, когда начинают по отчеству. И без «вы» давайте. Мы все же чаю напились на брудершафт.
Она беззаботно рассмеялась, как будто они знакомы сто лет.
И для Яши вдруг пропало все время, когда он не знал Мирославу.
Все было в его жизни по-прежнему: тяжелые мысли, физические преодоления, тревожные подсчеты расходов. Но вдруг – ярким сном, ароматным ветерком, лучиком ослепительного света был разрушен сумрачный фон безрадостного одиночества… И что-то сладкое таяло в груди, как в детстве в предвкушении подарка…
Мирослава забежала к нему, как обещала, и принесла две литровые банки варенья – вишневое и абрикосовое.
