Дети белой богини

С удовлетворением оглядев свою работу вы­шел из столовой, нарочно оставил дверь приотк­рытой. Чтобы привлечь внимание Германа, если тот спустится вниз.

Одевался на ощупь. Пистолет сунул в карман. Ну, вот и все. Готов. Вышел потихоньку на крыль­цо.

На улице было темно, ночь безлунная, небо еще с вечера заволокло облаками. У соседнего особняка, принадлежащего директору городско­го рынка, по-прежнему ярко светился фонарь, на свет которого он и пошел. Почти во всех домах спали. Но он знал, то окно сейчас светится наверняка.

Вероника его ждет. Да, вот оно! Окно на втором этаже. Интересно, сколько придется ждать Германа? Он надеялся, что недолго. В крайнем случае, если ожидание сделается невыносимым, можно подняться к ней. Действовать он будет по обстоятельствам.

Город спал, спала Долина Бедных. Завьялов посмотрел на часы. Без пятнадцати два. Через пятнадцать минут у него свидание. Прошелся взад-вперед вдоль забора. Почувствовал холод. Все предусмотрел, а вот о том, что на улице зима, забьш начисто! Нащупал в кармане пистолет.

Где же ты ходишь, Герман? Почему медлишь? Ему показалось, что с тех пор, как вышел из коттеджа, прошла вечность. Несколько раз крепко сжал и разжал пальцы. Только бы рука не онемела!

И вдруг... Да, к дому мэра шел человек! То­ропливо, почти бежал. В конце длинной прямой, после которой был поворот на улицу Восточную, горел яркий фонарь, и под ним, в кругу света, мелькнула высокая фигура мужчины. В руках он что-то держал. Шел очень быстро.

Это был он, Герман Горанин.

Кто же еще? По верху глухого кирпичного забора, опоясывающе­го особняк мэра, на расстоянии метра прилепи­лись электрические лампочки величиной с тен­нисный мячик. Света здесь было достаточно. И он шагнул из-за угла в этот свет.

Горанин шел так быстро, что почти задыхал­ся. Наконец стало видно: в руках у него сверну­тый в трубку плакат. Тот самый рисунок. Значит, не ошибся! Герман его заметил. И побежал. При­близиться Завьялов не дал. Достал пистолет. Снял его с предохранителя.

Спокойно сказал:

- Стой!

Горанин остановился метрах в двух. Поднял левую руку:

- Спокойно, Саша. Спокойно.

Он был в расстегнутой куртке, огромный, волосы растрепаны, а глаза... Глаза безумные! В них было отчаяние и бесконтрольный живот­ный страх. И вдруг губы у Германа задрожали. Лицо сделалось жалким, он как-то потерянно спросил:

- Зява, неужели... Неужели ты это уже сде­лал?

- Что сделал? Ты стой, не дергайся. Я ведь и убить могу.

—Хорошо. Я стою.