Девятный Спас

У князя зубы стучали, что твой бубен, а пальцы порхали по рубахе — желали расстегнуть ворот и не могли.

— Жизнь я ради тебя на кон поставил, — проникновенно сказал Зеркалов. — Не дал доводам против тебя ходу. Пока. Чем благодарить станешь?

В безумных глазах Матвея Миновича зажглась надежда.

— Да я… Ничего не пожалею… Хочешь, дом московский на тебя отпишу? Он, хоть и в запустеньи, а само-мало тысячу рублей стоит! Ещё в сундуке у меня пять сотен припрятано. Отдам!

Зеркалов рассмеялся.

— Жадный ты. От скаредности своей и пропадёшь.

Заморгал князь, стал прикидываться, что не понимает.

И допустил тут Автоном роковую ошибку. Хотел припугнуть упрямца, да перестарался.

Схватив зятя за подмышки, рывком приподнял из кресла, зашипел в самое лицо:

— А ежели я тебя прямо сейчас Яхе отдам? Я Преображенский, мне всё можно! Яшка тебя донага разденет, пальчиками своими ощупает и станет жилку за жилкой рвать, кожу лоскутками сдирать, косточки сверлить.

Обвис вдруг Матвей в крепких руках шурина, голову уронил. Изо рта вырывалась икота, потом прекратилась. Рёбра напряглись, да и опали.

— Ты припадошного не ломай! — зашипел Зеркалов, ещё не уразумев, что из хозяина дух вон. — Яха тебя живо воскресит!

Но, положенный в кресло, князь боле не шевелился, закатившиеся глаза смотрели в потолок.

Срочно призванный Срамнов взглянул — головой покачал.

Взрычал Автоном Львович. Прокусил себе губу до крови, а потом ещё зубами в собственный кулак вгрызся.

Легко ли с мечтой, которую девять лет холил-вынашивал, расставаться? Будь ты проклят, малодушный и трусливый заяц!

Он плюнул покойнику в харю, но тому было всё равно. Слюна потекла по белой щеке.

Автоном повесил голову, закрыл лицо руками. Но очередной удар несправедливой судьбы недолго гнул прочные зеркаловские плечи.

— Здесь где-то спрятал, в Сагдееве. Больше негде. — Голос был хрипл, но твёрд. — Потому и сидел тут все годы без вылазки.

— А с Софьиной дочкой что думаешь делать, боярин? Самое бы время её князь-кесарю доставить. Царь рад будет сестрицу добить-дотоптать, за блудное-то дело.

Поразмыслив над Яхиными словами, поручик Преображенского приказа рассудил иначе.

— Как бы нас самих с тобой за умолчание не добили. Ромодановский двоедушных не терпит. Пошто, скажет, столько лет молчал? Нет, Яшка. От девки избавляться надо.