Девятный Спас

Пророчество странного отрока он давно уже истолковал по-иному, чем вначале. «Небо проснётся» — это когда весной птицы с юга прилетят. Пробудится земля-матушка от зимней спячки — очнётся и Василиса.

Сам придумал, сам свято поверил, и сразу стало спокойно.

Илья вдумчиво и основательно приготовился к зимованию вдвоём со своей маленькой гостьей. Что надо припас, что надо починил-наладил.

И наступила зима. Не похожая на другие и в Ильшиной жизни, наверно, самая из всех счастливая.

Жил он, как в сказке — верным стражем при Спящей Красавице.

Хрустального гроба, правда, взять было неоткуда, но он украсил ложе шкурами и пахучими еловыми ветками. Получилось тоже красно. Он мог часами любоваться, как у Василисы на шее подрагивает тонкая жилка, как приоткрываются и шепчут нечто беззвучное губы.

Раз в день, приподняв спящей голову, он поил её крепким отваром, Бабинькиного сочинения. Девочка послушно глотала, не открывая глаз. Малое время спустя по нежной коже разливался румянец.

Когда надо, Илья ей ноготки обрезал.

Само собой, обмывал-обтирал. Что от обычных людей нечистота, в Василисе ему грязью не казалось. А больше всего любил ей волосы гребнем расчёсывать. За зиму они отросли вершка на два.

Никогда б она не кончалась, та зима. Всё бы жил в лесу с заколдованной царевной, никому бы её не отдал.

Но однажды утром выкатился из избы, чтоб свежей рыбы взять — с крыши капель, снег в проталинах, и в небе грачи кричат. Весна!

Стал Илья ждать, что дорогая гостья не сегодня-завтра проснётся.

Боялся, что очнётся без него и напугается, поэтому не отходил от ложа ни днём, ни ночью. Но неделя шла за неделей, а колдовские чары не спадали.

Уж и снег сошёл, и река унесла прочь ломаные льдины, все птицы давно вернулись.

И тогда проклял себя Илья за своекорыстие и глупое доверие к словам полоумного мальчишки.

Что же он, медведь берложный, натворил! Надо было хворую девочку к лекарю везти. Чтоб отворил кровь по всей науке, врачевал по книгам! На то их, лекарей, и учат.

Ныне же, после четырех месяцев забытья, сиротку, поди, и немец-дохтур не подымет! Ай, беда, беда!

В половине апреля поручика Зеркалова неотложно вызвал к себе князь-кесарь. Стрелецкий розыск давно закончился, никакого важного дела Автоном Львович на ту пору не вёл, ну и затревожился. Что за срочность? Начальник Преображенского приказа был одним из очень немногих людей, кто вызывал в Зеркалове если не робость, то во всяком случае сильную опаску.