Девятный Спас

Это и есть главный заговорщик?

Человек был высок, с суровым лицом, которое казалось ещё мрачней из-за чёрной повязки, закрывавшей один глаз. Одет незнакомец был в тёмно-коричневый кафтан, такого же цвета кюлоты, полосатые чулки и грубые башмаки с пряжками. Из-под треуголки свисали полуседые космы. По одежде — то ли лекарь, то ли дворецкий, только больно уж важен. Не ряженый ли?

Удивительней всего было, что одноглазый держал в руке фонарь с толстой незажжённой свечой. Для какой такой надобности?

Снова Штрозак высунулся из окна.

— Потшему так? — громко воскликнул немец, забывшись. — Я не желаль никуда лезть! Это ест опасно!

— Потому и надо, что опасно, — спокойно ответил ему одноглазый и снова перешёл на шёпот.

Сколь Лёшка ни ёрзал, сколь ни напрягал слух, более ничего не разобрал. Неизвестный сел на козлы к кучеру, и карета тронулась.

— Это и есть главный заговорщик, который мне всё расскажет? — спросил Попов. — Зачем же мы куда-то едем?

Ганноверец выглядел встревоженным.

— Нет. Военной частью руководит другой человек, бывший капитан царских мушкетёров. Его сегодня чуть не арестовали полицейские агенты, и он скрывается в секретном месте. Туда мы и едем.

Капитан мушкетёров? Не стрелецкий ли пятидесятник Фролка Бык? То-то бы ладно! Один раз ушёл от Алексея Попова, вдругорядь не сорвётся!

От азарта и волнения у гвардии прапорщика пересохло в горле. Посольский секретарь тоже был неспокоен, всё ворочался на сиденье и поминутно высовывался в окошко, смотрел, куда едут.

Ехали сначала высоким берегом, потом повернули с приречного тракта в сторону, на дорогу поплоше. Она миновала слободские дворы, превратилась в поросший травой просёлок, на котором карету стало пошвыривать из стороны в сторону.

Дома кончились, потянулись пустыри. За ними, в берёзовой рощице, экипаж остановился.

Спустившийся с козел одноглазый сказал, подойдя к дверце:

— Колымагу тут оставим, пойдём пеши. Там такое место — приметно будет.

Вышли из рощи — за ней выжженная земля и чуть поодаль обугленные остовы домов.

— Что это ест?! — испуганно воскликнул ганноверец.

Провожатый объяснил на ходу:

— Хутор тут был стрелецкий. Стремянного полка. Во время бунта пожжён в острастку смутьянам, а селиться тут запрещено.

Секретарь перевёл и это, назвав хутор «фольварком», а Стремянный полк «лейб-региментом». Где тут может скрываться пятидесятник, было совершенно непонятно.