Девятный Спас

Продолжая вглядываться в сумрак, Попов держал лесенку, по которой кряхтя и ругаясь, спускался пузатый секретарь.

Он с опаской воззрился на великана, который спросил его:

— Ты, что ли, главный?

— О, нет! Я толко толмечер.

— Ну переводи, коли толмач. Пусть скажет, что он за человек да откуда, а потом уж спрашивает… Садиться тут некуда. Так стойте.

Пока Штрозак переводил, Алексей прикидывал, как разговаривать с пятидесятником. С такими, как Бык, лучше держать себя поначальственней, как подобает важной персоне.

— Скажите ему, что я прибыл из ставки короля Карла. Мы желаем знать, как устроено дело, за которое этот человек получил хорошие деньги.

— Про деньги говорить не буду — московиты на сей счёт обидчивы, — предупредил Штрозак, прочее же перевёл, от себя ещё и назвав Лёшку «отшень фашни чоловек при шведски король Карл».

Ага, сообразил Попов, толстяк и сам не прочь узнать подробности заговора. Фрол довольно хмыкнул:

— Ишь ты, сам Каролус нашими делишками заботится… — Он повысил голос, как это часто делают русские люди, обращаясь к иноземцам.

 — Слышь, толмач, пусть он передаст королю: Фролка Бык оплошки не даст. Люди подобраны верные. Настоящих орлов средь них нету, те все в бунташное время на плаху легли, но мне хватит и кочетов. Ихнее дело прокукарекать, а дальше само пойдёт. На это главный расчёт… Ныне всё у нас готово, мина заложена. Скажите только, когда зачинать. Лишь только собака Ромодановский издохнет, мои людишки Москву с двух сторон запалят, да в набат ударят, а прочие обложат Преображёнку, чтоб синие кафтаны из норы не совались. Без начальства, да под красного петуха с набатом народишко враз осмелеет. Пройдут по боярским дворам, по купецким лавкам. В Немецкой слободе, где надо, я караулы поставлю, так что не робейте. Англицких и цесарских людей не тронут…

Всё это, однако, Попов слышал ещё на колокольне. Хотелось знать больше.

— Ну хорошо, захватят они город, пограбят, перепьются. Сколько это продлится? Через неделю или две из окрестных гарнизонов подтянутся регулярные войска и подавят бунт.

— Само собой. Затем и придумано. Не в Москве дело, а в царе. Как только он прознает, что стрельцы снова поднялись, всё бросит, помчится в первопрестольную. Это уж беспременно.

Дослушав перевод, Алексей кивнул. Известно, что больше всего на свете государь страшится стрелецкого мятежа в Москве. Десять лет назад, переполошившись, из самой Европы прискакал.

— А то. — Бык подмигнул.