Девятный Спас

Хотел Яха поворачивать подобру-поздорову, но тут вдруг узрел того, в ком полагал главную причину всех своих бед.

К дому быстрым шагом подходил Никитин-Микитенко, в обгорелом красном мундире, при сабле. Постоял перед воротами в нерешительности, перекрестился, поговорил о чём-то с караульным начальником, вошёл.

Времени, чтобы как следует рассмотреть страшного врага, у Журавлёва было достаточно. И открылись у Яхи глаза.

Никакой это был не Чёрт и не оживший покойник, а самый обыкновенный беглый дворянчик Митька Никитин, только подматеревший и с обритою бородой.

Потому что черти или призраки нерешительности не ведают, а главное, не крестятся. Не засыпало чашника землей ни в каком подземелье. Спасся он как-то, сбежал, чтобы раз за разом возникать ниоткуда и путаться у Яши под ногами.

Во всю свою жизнь Яха, хоть и не терпел людского рода в целом, но ни к какому из человеков ненависти не испытывал. Если кого пытал — то не из неприязни, а по долгу службы и для собственного удовольствия. Если убивал — опять-таки для пользы, беззлобно.

Но здесь, глядя в спину Никитину, так ожёгся изнутри лютым пламенем, чуть дым из ноздрей не повалил. Ну, чашник, пожалеешь, что на свет родился…

С того момента Журавлёв решил от заклятого врага не отставать. Куда Никитин, туда и он.

«Коняшек» своих Яха держал в строгости. Прекословить ему они не смели. Почему да зачем, не спрашивали. Как велел, так и делали. Куда скажет, туда и шли.

Тем более при таком поводыре жизнь у калек началась хлебная.

Научил их Яшка, как надо милостыню добывать: не канючить — за горло брать. Щедро дают не тем, кого жалеют, а тем, кого боятся. Такое уж подлое у человеков устройство. Нужно подождать, пока на улице скопится побольше народу, выпростать из-под мешка руку (у кого на кисти два пальца осталось, у кого три) и закричать: «Дай алтын, не то схвачу!» Кинут, как миленькие, и «спасибог» говорить не придётся.

Пока у зеркаловского дома караулили, до двух рублей алтынами и копейками насобирали.

А если на базар сходить или на паперть, то вышло бы вдесятеро.

Когда Никитин и двое его товарищей выходили из ворот, Яха подслушал, что ночевать они собираются у Илейки, а утром рано куда-то поедут по Троицкому ляху. Ладно.

До конца дня пошлялся со своими уродами по площадям-перекрёсткам, набрали целую кису медной монеты.

Вечером пожрали до отвала, Журавлёв лошадушек вином напоил. Они благодарили его, даже плакали — не могли нарадоваться на свою удачу.