Девятный Спас

Бочонки с червонцами в ту ночь до Сагдеева не добрались! Не было у покойного Матвея Милославского никакого золота, ошибся хозяин! Здесь они, цехины, на дне!

Трясущимися руками Яха схватил длинный багор, подцепил поплавок и прикрепил верёвку к подъёмнику.

Через недолгое время на настиле блестел мокрыми боками второй бочонок. Отодрал Яха крышку — так и есть, опять золото!

И запрыгал счастливый Журавлёв на своих куцых ножках, закружился. Славен коротышечий бог! Суров он к своим убогим чадам, но и вознаграждать умеет!

Вслед за этим был ниспослан Яшке ещё один дар.

Чего чаял — то и получил.

Взглянув на коленопреклонённого чашника, карлик увидел, что в том свершилась перемена.

Лицо бесстрашного Никитина утратило отрешённость, теперь оно было искажено от ужаса. Глаза неотрывно смотрели в одну точку — на высовывавшуюся из воды цепь.

Поняв, что ключ к Митькиному страху сыскался, Журавлёв захохотал ещё пуще. Любо! Любо!

А Дмитрий и вправду испугался.

Пока мерзкий уродец грозил ему лютыми казнями, страшно не было.

Умирать так умирать — на всё воля Божья. А если Господь перед концом муками испытывает, значит, меньше достанется на том свете за свои грехи страдать. И потом, сам ведь повторял про себя многократно: без Неё всё равно не жизнь, а одно терзание. Ну, значит, так тому и быть. Но это в Мите не античная стойкость говорила, а низменное себялюбие. Только о себе он думал, а о товарищах забыл! Когда вспомнил, то-то сделалось стыдно, горько и страшно.

Они там, под водой, ни о чём не знают, не подозревают. Предупредить их невозможно. Митьшу они наверху оставили, ему доверили свою жизнь, а он их доверие обманул! Убьёт проклятый карла Илью с Алёшей, когда они беззащитные вылезать будут!

И Журавлёв, оскалясь, подтвердил — словно мысли подслушал:

— Дружкам твоим тож конец. Вынимать я их не буду, потому незачем. Пусть ещё бочку-другую добудут. Потом воздух у них закончится, начнут выныривать, тут я их, как утиц, прихлопну.

Он сбегал к кострищу, принёс Алёшины пистоли, положил на доски.

— А потом мы с тобой повечеряем, медленно и вкусно. Я, пожалуй, не с ушей, а с ног начну. Отрежу кусочек — перетяну, чтоб кровя не вытекли. Потом ещё, да ещё. Меньше меня росточком станешь!

Журавлёв продолжал грозиться, однако Митя слушать перестал. Он знал, что надо сделать.

Выход был страшный. Ведь нету греха хуже, чем сгубить собственную душу. Но по-другому никак не получалось.