Девочка Давида

За Эльдаром хлопнула дверь.

Я перевел тяжелый взгляд на Жасмин, в ее глазах — жуткий страх. Разный, нескольких видов.

Страх остаться в особняке без меня. Потому что знает, что я защищу. Ото всех и ото всего.

Страх остаться одной. Одиночество расшатает, одиночество — это холодная постель. Ее постель будет такой, потому что других мужчин в особняке у нее не будет.

Больше ничего в глазах нет.

— Где же там любовь, Жасмин?

— Что? — не понимает, яростно качает головой.

— Все в твоих глазах есть. Кроме нужного.

Поэтому ты не сказала о сделке — ты хотела усидеть на двух стульях. Ты так и не определилась, для чего я тебе нужен.

— Я…

Жасмин запнулась.

Не нашлась, чем ответить. Она заламывала пальцы на руках, отводила взгляд, открывала и закрывала рот.

— Это не так.

Я усмехнулся. Кивнул.

Внутри бурлила ярость. И какая-то глухая, тупая беспомощность.

Я хотел все для нее, но ей не надо. Ей надо, чтобы стена была рядом. И развод, чтобы получить мнимую свободу.

Хрен там был.

Я стиснул зубы, сжал руки в кулаки.

Жасмин ломала себе пальцы. Нечего сказать, моя девочка?

— Ты мне нужен, Давид.

— Нужен как кто? Как охранник? И чтобы без обязательств — таких, как наш брак? Я не ранимый. Мне по хуй на эту бумажку. Я задолбался биться в закрытые ворота, Жасмин.

— Что это значит? — кусает губы, дрожит.

Понимает, к чему клоню.

Смяв свидетельство, бросаю его на пол. Надо валить отсюда, пока не натворил то, о чем потом пожалею.

А руки чешутся. Хочу сжать ее в своих руках, чтобы увидеть хоть какие-то эмоции.

Но там равнодушие. Полное.

Ответа нет, как ни ори.

Голос не надрывай. Там глухо.

— Давид, ответь мне! Что это значит?!

Наконец, бьют куранты.

Голос Жасмин с надрывом тонет в смехе и шампанском, что разливается по бокалам. Семья празднует, веселится. А мы здесь историю заканчиваем. Классная была. Бурная временами, временами кровавая.

Жасмин становится плохо. Замечаю ее состояние быстро, резко. Чтобы успеть подхватить, если что.

Она делает ко мне шаг, но задевает стол бедром.

Хватается за столешницу побелевшими пальцами. В глазах — растерянность и полный дурман, который появляется, когда я трахаю ее. Жасмин так же улетает в невесомость. Не мыслит. Не дышит.

Состояние, близкое к сумасшествию.

Видеть ненависть в ее глазах было проще, чем эту беспомощность.

Твою мать.

— Ты уедешь туда? Бросишь нас? — спрашивает раздавленным голосом.

Я вздыхаю и выдавливаю из себя улыбку. Выходит лучше, чем сам ожидал.