Девочка, которая пила лунный свет

Неудержимый энтузиазм хлестал из мальчишки с такой силой, что Герланд едва не захлебнулся.

– Возьми себя в руки! – строго велел старейшина. – Сегодня у нас печальный день!

Мальчик вроде бы успокоился и опустил голову. Лицо у него было живое, взгляд по-собачьи преданный. Герланду даже захотелось потрепать племянника по голове.

– Меня послали, – сказал Антейн так тихо, как только мог, – сообщить, что остальные старейшины уже готовы. Чернь ждет на улицах. Все до единого.

– Все? Никто не прячется по домам?

– Кто ж осмелится – после того, что было в прошлом году, – пожал плечами Антейн.

Герланд еще раз поглядел в зеркало, подправил краску на щеках. Он любил преподать урок жителям Протектората. Просто чтобы они не забывали, кто они такие. Он потеребил дряблую кожу на подбородке и нахмурился.

– Что ж, племянник, – сказал он, изящно взмахнув плащом (он отрабатывал этот взмах больше десяти лет и наконец достиг совершенства), – идем. Ребенок сам себя в жертву не принесет.

И он величаво выплыл из дверей. Следом за ним, спотыкаясь, шел Антейн.

ОБЫЧНО ДЕНЬ ЖЕРТВЫ проходил со всей подобающей случаю торжественностью и серьезностью. Ребенка покорно отдавали старейшинам. Несчастная семья горевала молча, покуда на кухню сносили горшки с жарким и прочей пищей, призванной подкрепить силы, а соседи приходили утешить родителей в их утрате и заключить их в свои объятия.

Таковы были правила, и обычно их соблюдали.

Но в тот день все было иначе.

Герланд, глава Совета старейшин, неодобрительно поджал губы. Крики матери стали слышны еще прежде, чем процессия повернула на улицу, где жила семья.

В доме семьи, которая должна была лишиться ребенка, членам Совета старейшин предстало поразительное зрелище. У дверей их встретил мужчина с расцарапанным лицом, разбитой в кровь губой и проплешинами на месте вырванных тут и там волос. Он силился улыбнуться, однако то и дело ощупывал языком место, где еще недавно был зуб. Закусив губу, мужчина поклонился.

– Прошу прощения, почтенные господа, – сказал мужчина – видимо, отец ребенка.

Старейшины вошли в дом. Сверху, со стропил раздался яростный крик женщины. Ее блестящие черные волосы были вздыблены, словно клубок длинных извивающихся змей. Она шипела и плевалась, как загнанное в угол животное. Одной рукой и одной ногой она цеплялась за опоры крыши, а другой рукой крепко прижимала к груди ребенка.

– УБИРАЙТЕСЬ! – завопила она.