Девочка-мечта

Офигеть, Гордеев, вот это подгон на двадцать третий День рождения! Такого мне точно никогда не дарили…

– Там с капусткой и с картошечкой, сынок, – улыбается мне этот божий одуванчик, а я ей и, чтобы не обидеть бабульку, все-таки откусываю небольшой кусочек. Да так и прикрываю блаженно глаза.

Через две минуты пирожков нет, да и я только сейчас понял, что был голоден как волкодав.

В половине одиннадцатого вечера я все-таки попадаю в подъезд, поднимаюсь на третий этаж и стучусь в нужную квартиру. И она там – слышен звук работающего телевизора – вот только никто открывать мне не собирается.

А потому я тупо сажусь на лестничный пролет и принимаюсь ждать.

За ребрами ломит и дышать чертовски тяжело. Душа моя медленно, но верно исходит трещинами.

Нет, я ни на что особо не надеялся лично для себя в этот чертов день, но Арину поздравить мечтал. Да! Подарки выбирал от всего своего влюбленного глупого сердца, нужные слова репетировал и надеялся сказать, хотя бы не все, но парочку.

Без пятнадцати двенадцать получил сообщение от Ветрова:

Стиснул зубы, а потом решил, что не сахарный, не растаю, а значит смогу до самого утра досидеть, пока ее дверь не откроется, а уж там…

Не знаю, но я все равно, хочет она того или нет, поздравлю ее с праздником. Ведь лучше поздно, чем никогда…

Без пяти двенадцать за ее дверью послышались тихие шаги, замерли за дверью и вдруг замок щелкнул и провернулся.

А я резко поднял голову и уставился на девушку в простом домашнем халатике, с распущенными длинными волосами по плечам и самыми грустными глазами на свете.

– Арина, – прошептал я.

– Гордеев, – обвинительно ткнула она в меня пальцем, – ты совсем ошалел? Ты чего тут расселся, а? Перед соседями меня позоришь…

Х-м-м, нет, моя дорога, пока не ошалел, но скоро обязательно сделаю это…

И решительно встал на ноги.

Рейс Москва-Тюмень. И я в кармане до боли сжимаю ключи от бабушкиной квартиры. Она мне ее после смерти завещала, уповая на то, что я ее просто так не продам, как ненужный балласт, в отличие от моего отца.

И вот теперь я лечу туда, в надежде зализать все свои раны.

Глубокие. Рваные. Загноившиеся.

Но я сама дура. Запустила, планомерно посыпая их солью и тленом. И ничего теперь плакать. Бессмысленно.

Вот только слезы не удержать. Они текут беспрерывным потоком, подбородок, то и дело, дрожит от обиды на себя и на весь этот жестокий, несправедливый мир.