Наверное, за границу». Вот так и осталась я у разбитого корыта, с пузом и огромным долгом.
Что мне оставалось делать? Сначала я решила от кредитора скрыться: какая-то небольшая заначка наличными у меня была. Думала уехать – в Питер, Казань, Омск… Но не успела даже понять, куда направить свои стопы, как меня нашел мой заимодавец. Был такой провинциальный мини-олигарх со всеми повадками бандита – Михаил Подгребцов.
Шум прошел среди гостей. Фамилия эта, Подгребцов, стала в последнее время очень даже знакома Артему, а Ирина Максимовна и вовсе была ему родственницей.
И Настя до недавнего времени почитала Михаила Николаевича как отца.
Все собравшиеся обратились в слух.
А Трипольская-старшая продолжала:
– Он выследил меня и предложил сделку. Он оптом в счет долга заберет у меня всю закупленную продукцию, а вдобавок…
Октябрь 1998 года, Москва
Редко когда Наташа чувствовала себя настолько тяжело и неприятно, как в те дни после родов.
Она была никчемной, невзрачной пылинкой. Ничтожной тварью, недостойной самоуважения.
Пакостницей, сломавшей самое дорогое: мало того, что собственную жизнь, но еще и судьбу своего ребенка, которого она теперь никогда не увидит.
Возможно, если бы она рассказала о своих проблемах врачу, ей поставили бы диагноз «послеродовая депрессия». И объяснили, что подобные состояния часто лечатся тем, что мамаше надо отдохнуть от малыша – возможно, отправиться по магазинам, приобрести обновки. И что болезнь зачастую проходит сама собой – когда младенец немного подрастает, а жизнь, что стала вертеться вокруг него, устаканивается, то есть месяцев через девять-десять после родов.
Но беда заключалась в том, что Наташе не от кого было отдыхать.
И не было, вокруг кого налаживать свою новую жизнь.
Она лежала на койке родильного дома – вялая, безучастная.
Роддом – да, оказался прекрасный. Наверное, частный, платный. Старинный особняк в парке, где-то в Подмосковье, недавно отремонтированный и приспособленный для новых нужд. Палата у нее была рассчитана на одну персону и оснащена всем необходимым.
Включая, разумеется, детскую кроватку.
Которая ей не нужна и которой она не сможет воспользоваться.
За все время, что она провела в больнице, молодая женщина ни разу не видела ни одной другой роженицы, ни единого младенца. Только персонал. Доносились иногда откуда-то отдаленные покрикивания новорожденных либо рев рожающих мамаш – но ни тех, ни других никогда не было видно.
Впрочем, своего ребенка Наташа не видела тоже.
