Дикое поле

— Апостолы учат, что из лжи родится все, даже правда. — Донат испытующе поглядел на нежданного гостя. — Иди за мной! — Он сделал призывный жест левой рукой, и казак увидел на его безымянном пальце вросшее кольцо. — Ты неосторожен, — шаркая через двор, проворчал старик. — Хорошо, что спросил обо мне у Симеона, но надо было не распускать язык, а дожидаться, пока сам пройду.

— Прости, отче, — начал оправдываться Головин. — Я не знал об этом.

— Ладно, молчи! — Донат обошел храм, свернул к одному из домиков, поднялся по высоким каменным ступеням, открыл тяжелую дверь и пропустил вперед гостя.

Келья отца Доната оказалась просторной и прохладной. В правом углу перед большим киотом горела лампада. Вдоль стен стояли темные сундуки и лавки, на широком столе лежала раскрытая книга в кожаном, с медными застежками переплете. Каменные плиты пола были покрыты домоткаными половиками.

— Ноги стынут, — пожаловался старик и указал гостю, где сесть. Говорил он на болгарском, и Тимофей вполне сносно понимал его.

— Что тебя привело ко мне? — устроившись за столом, спросил монах.

— Вот. — Казак показал два знака тайного братства.

Ни один мускул не дрогнул на лице старика. Медленно подтянув к себе книгу, он запустил пальцы в корешок ее переплета и вытащил свой знак: в середине золотого цветка было целых три жемчужины, и Головин понял, что перед ним один из особо доверенных старших братьев.

— Говори! — приказал Донат. — Здесь нас никто не подслушает.

Стараясь быть кратким, Тимофей объяснил, как он оказался в Болгарии, и описал события памятной ночи, когда конь принес к дому бая Славчо попавшего в засаду гонца.

— Где сейчас люди, которые вместе с тобой ушли с берега моря? — помолчав, спросил монах.

— Ждут на горе, что за долиной.

— Известно ли им, к кому ты отправился?

— Нет, отче. Они знают только, что я пошел в монастырь.

— Мы сидели на одной скамье гребцов.

— Я тебя спрашиваю не о том, — нахмурился Донат. — Доверяешь ли им? Отвечай!

— Я не открыл им полностью ни своего сердца, ни души, ни мыслей. Доверяю в малом, но таюсь в большом.

— Хорошо, — смягчился старец.

Он зажег свечи в шандале и взял в руки клинок. Повертел, разглядывая его со всех сторон, колупнул твердым ногтем накладку рукояти и снова нахмурился:

— Это не мне. Гонец ехал в Царьград.