Дикое поле

Могу ли я, молодой и здоровый, способный воевать, сидеть сложа руки и смотреть на волшебную красоту, когда поганые терзают мой народ, а славяне стонут под игом? Божий мир станет еще прекраснее, когда не будет невольничьих рынков! Дай мне клинок и скажи, кому его передать в Царьграде. Остальное я сумею выполнить сам.

— Гордый. — Старец осуждающе покачал седой головой.

— Ты же говорил: время уходит! — напомнил казак. — На Востоке любят повторять старую мудрость: если твое дело, твоя власть в пасти льва, разорви ему пасть, и ты получишь почести в жизни или достойную мужчины смерть! Утром я буду на дороге к столице султанов.

— И торопливый, — отметил старец. — Ты забыл основные заповеди братства: осторожность, терпение и подчинение всех чувств великой цели! — Он отошел от окна и снова устроился за столом, подперев щеку ладонью. — Уйми гордыню и перестань держать на меня зло на сердце. Страдания зажгли огонь в твоей душе, и это хорошо! Но разум должен оставаться холодным. У меня есть все, что нужно: кони, оружие, одежда, деньги.

— Так почему же?.. — Молодой человек вскинул голову, но старик остановил его, подняв сухую ладонь:

— Опять взыграла гордыня? Опять торопишься?

Под взглядом монаха казак понуро опустил голову, выражая готовность смиренно выслушать его.

— Предположим, я дам тебе все необходимое. Тогда еще пятеро будут знать, что в Горном монастыре есть человек, готовый помочь делу освобождения славян. А путь до Царьграда не близкий, многое может случиться в дороге и в самой столице султана.

Разве каждый из твоих товарищей дал обет молчания и скрепил свою клятву кровью? Подумай, сколько времени уйдет, чтобы воссоздать все вновь, если турки разгромят нашу обитель?

Тимофей еще ниже опустил голову, не смея поднять глаза на старца. Он чувствовал, как краска стыда румянцем заливает ему щеки: Донат мудр, а он повел себя, как мальчишка, забыв все наставления отца Зосимы и других своих учителей.

— Я могу вымыть тебя в бане, побрить и переодеть, — продолжал Донат.

 — Но ведь ты хотел сказать ожидающим тебя, что нет здесь того, кому погибший гонец просил передать его последние слова. Или не так? Кто поверит тебе, слыша явную ложь? И не только меня и себя подставишь под турецкую саблю, а все братство и дело, которому оно служит!

— Прости, отче! — Головин бухнулся на колени. — Ради общего дела взыграла моя гордыня, ради дела торопился я в дорогу!

Донат вышел из-за стола, ласково взял казака за плечи, поднял его.