Дикое поле

Он упрямо молчал, отвернув голову, чтобы не встречаться взглядом с Бухвостовым и не видеть ехидной ухмылки горбуна.

— Подтягивай! — Дьяк махнул рукой, и Пахом потянул за веревку, поднимая пленника к сводчатому потолку.

— Покайся, — снизу вверх заглядывая в лицо Данилы, предложил шут. — Облегчи душу и не мучай тело!

В ответ главарь разбойников плюнул в Антипу, но тот ловко увернулся, отскочил и сердито погрозил кулаком:

— Вот ужо тебе зададут!

Пахом слегка подергал веревку, а потом вдруг отпустил. Когда полсажени веревки скользнули между его огрубевших ладоней, он разом сомкнул их, резко прервав падение Данилы — от сильного рывка у того руки едва не вырвало из плеч.

— Будешь говорить? — холодно полюбопытствовал Бухвостов. — Или еще мало?

Пленник до крови закусил губу и молчал, с ненавистью глядя на дьяка. Если бы он мог, то, наверно, испепелил его взглядом, заставив сгореть на месте.

— Упрямый. — Пахом взял плеть-треххвостку из тонких цепей и, широко размахнувшись, ударил Данилу по ребрам.

Душераздирающий, звериный вой вырвался из груди пленника.

Он, как безумный, задергался на веревке, болтая в воздухе ногами. А Пахом снова опоясал его треххвосткой и занес руку для нового удара.

— Погоди! — остановил его Никита Авдеевич. — Он уже маленько попробовал. Будешь говорить? Мое слово крепко: казнить не стану, если ответишь на вопросы… Молчишь? Ладно! Добавь, Пахомушка!

Палач ощерился и начал охаживать Данилу плетью, сдирая с ребер куски кожи вместе с мясом, и все больше зверея от вида свежей крови.

Ноздри его раздулись, глаза недобро прищурились. Бухвостов вынужден был прикрикнуть:

— А ну, стой! Оставь его, говорю! Забить хочешь? Молчунов и на кладбище полно.

Пахом, тяжело дыша, отбросил звякнувшую плеть и отошел. Наклонившись, сунул голову в кадку с водой. Шумно заплескался, освежая разгоряченное лицо, забрызганное кровью пленника. Антипа притих, перестал ухмыляться и забился как мышонок, в угол.

— Приведи сюда нашего татарчонка, — велел ему дьяк.

Радуясь возможности очутиться подальше от пыточной и глотнуть свежего воздуха, шут быстро шмыгнул за дверь.

Пахом зачерпнул ковшом воды из кадки и плеснул на лицо Данилы. Тот застонал и открыл мутные от боли глаза. Левое веко у него нервно дергалось, словно главарь разбойников хитро подмигивал, приглашая Никиту Авдеевича и Пахома вступить с ним в заговор.

— Чего ради терпишь муки? — покачал головой дьяк. — Ведь это только начало! Вон, в горне железо раскалилось, и дыба наготове.