Направлять судебным процессом в своих личных интересах и чтобы Дима прикрывал его делишки оправдательными приговорами.
— Добрый вечер, Светлана Михайловна, — улыбнулся толстяк. — Уж простите за неудобства, но по-другому, как вы понимаете, не могло произойти.
— Нет, я не понимаю, — сказала холодно. — Вы похитили меня. Вы совершили преступление. И должны понимать, что это вам с рук не сойдёт.
Он хмыкнул, заложил руки за спину и сделал круг вокруг меня.
— Как сказать, как сказать… — произнёс он с улыбкой.
Потом остановился напротив меня и, осмотрев мою фигуру снизу вверх, снова хмыкнул и голосом добренького дяденьки, проговорил:
— Что ж, раньше начнём, раньше закончим.
Потом он кивнул моим похитителям и те толкнули меня в спину.
Усадили меня на стул.
Один из охранников встал напротив и вытащил из кармана планшет.
— Я запишу вас на видео, Светлана Михайловна, — пояснил Павел Петрович. — Будешь говорить то, что я скажу. Слово в слово. Если не будете упрямиться — получите воды.
Другой охранник потряс запечатанной бутылкой с водой.
Я сглотнула. Пить хотелось невыносимо.
— Но если начнёте вести себя не правильно — мои люди вас убьют. Понятно?
Я кивнула.
— Значит так, говорите следующее…
Он дважды продиктовал мне текст.
Стиснула зубы и сжала руки в кулаки.
Страх сменился гневом."
"— Теперь повторяйте текст, слово в слово, Светлана Михайловна. И советую добавить в свою речь трагизма и пустите слезу, а то у вас сейчас такое выражение лица, будто вы готовы вскочить и убить на всех, — усмехаясь, проговорил толстяк.
— Всё-таки, Северский должен проникнуться вашим положением. Как-никак, вы его супруга.
Промолчала, хотя на языке вертелись подходящие для этого чудовища слова.
— Ну что ж, начинаем, — скомандовал Павел Петрович.
Сглотнула и посмотрела на планшет, на который меня снимал человек этого гада.
Язык словно завязался узлом и, наверное, я бы молчала дальше, но похититель сказал следующее:
— Будете молчать и пострадаете не вы одна, Светлана Михайловна. Не вынуждайте меня к радикальным поступкам.
Я не думаю, что вы станете рисковать своим ребёнком. Я ведь не ошибаюсь?
И снова его добренькая улыбка. Да только глаза… Холодные, злые и пустые.
Глаза пропащего человека. Прогнившего душой и телом.
Такой не поймёт ни слов, ни мольбы. Ничего.
— Хорошо… — сказала, похолодев от ужаса. — Только скажите мне… Мой сын, где он?
Павел Петрович гадливо усмехнулся и сказал:
— Отвечу, когда вы скажете всё то, что от вас требуется.
