Там холодно и та нет живых…Она в палате. Почему они не отвели меня в палату? Что я делаю здесь в этом жутком месте, от которого кровь стынет в жилах. Мне что-то говорит патологоанатом, отдает бумаги, ведет на опознание. И та холодная женщина очень мало напоминает мою маму, я узнаю ее скорее по волосам, по родинке на руке. Киваю и снова киваю и бумаги в руках дрожат так, что вот-вот выпадут. Я не верю, что ее больше нет. Ведь была надежда, и ей стало лучше врачи давали неплохие прогнозы…"
"— Егор Александрович, так иногда бывает пациенту становится лучше перед тем, как он умирает.
Это называется ложным улучшением. Мне очень жаль. У вас есть ко мне вопросы? Любые? Я с радостью вам на них отвечу. Могу позвать дежурную медсестру она так же все расскажет.
— Ей было больно?
Почему-то меня ужасно сводило с ума, что она могла испытывать боль, а меня не было рядом.
— Скорей всего нет. Мы вливали ей обезболивающее на всякий случай. На внешние раздражители она не реагировала. И ушла очень тихо, во сне. Поэтому я думаю, что она совсем ничего не чувствовала в этот момент.
— Хорошо. Спасибо.
Я собрался выйти, мне срочно нужно было покинуть это место, выскочить оттуда на воздух, я задыхался и не понимал, как дергаю свой галстук ледяными пальцами. Не могу здесь находится. Жуткий запах словно смерть в самом воздухе летает и ощущение безысходности. Вот здесь уже ничего исправить нельзя.
— Эльвира Владимировна отдаст вам вещи вашей мамы.
— Да. Хорошо.
Я его плохо слышал, смутно, как в тумане и сквозь бетонные стены.
Поднялся наверх, забрал пластиковый пакет с каким-то ужасающим ощущением, что вот и все что от нее осталось. Был человек, жил, дышал. Поступил в больницу со своими личными вещами… и уже не вышел с нее. Только пластиковый пакет. Я вышел на улицу. Нет слез не было. Точнее они были где-то глубоко внутри. Они лились сплошным потоком, топили меня, корёжили мне душу. Мне казалось, что я так ничего и не сказал ей… что даже в нашу последнюю встречу я говорил, о чем угодно только не о любви к ней.
Я ее упрекал. Я ее винил. Больше мне было нечего ей сказать. А теперь уже слишком поздно.
И ужасно острое болезненное понимание, что я безумно сильно любил свою мать. Несмотря ни на что. Несмотря на ее тяжелый характер я обожал ее. Только расставание с Аней ей так и не простил. Понимал, что права она, а простить так и не смог.
Подошел к машине, достал сигарету, сунул ее в рот, прикурил, и сильно затянулся. Так сильно, что легкие расперло от дыма. Закашлялся.
