Потом, когда на работу Валера устроил одна из девчонок с бухгалтерии мне свою отдала.
Со временем я научилась справляться. Даже умудрялась на двух работах работать. Разносила газеты с Машей в перевязи и мыла офисы тоже с ней вместе по вечерам. Если б еще мамочка моя жива была, но к тому моменту прошел почти год с ее смерти. Нет возраста для сиротства. Оказывается, себя чувствуешь сиротой и в девятнадцать, и потом в двадцать пять, и до конца жизни, наверное. Когда не к кому прийти и голову на груди спрятать или склонить на колени, чтоб просто рыдать навзрыд, орать от переполняющего безумия.
А тебя просто по голове гладили и тихо шептали:
«Ничего, доченька, все хорошо будет вот увидишь. Ты справишься ты же у меня сильная. Видишь, у тебя теперь у самой дочка есть».
Я ее голос у себя в голове слышала, когда раскачивалась с малышкой из стороны в сторону, не видя ничего перед собой из-за слез. Выла и думала, как он там живет…без меня с девками своими, с сукой этой мамочкой его, которая меня возненавидела с первого же дня, как он привел меня к себе домой.
Живет и не вспоминает о нас…И лучше бы не вспоминал. Только я в совпадения никогда не верила. Спустя пять лет этот человек вдруг появляется в моем городе и покупает тот комбинат, на котором я работаю и оформляет под снос тот дом, в котором я живу. И я с ужасом понимаю, что приватизировать я квартиру так не успела у меня после маминой смерти не хватило нужных документов и денег. Полина Алексеевна из ЖЭКа обещала помочь, но она на днях в Германию с сыном уехала и даже не позвонила мне.
Сколько времени пройдет прежде чем нас выставят на улицу. Наследовать право собственности я не могла я с мамой не жила до ее смерти. В нашем захолустье никто не претендовал на квартиру, все люди уезжали в соседний очень крупный город, поэтому я не тряслась за свои четыре угла…пока сейчас вдруг не поняла, что я останусь на улице. Никто мне уже не даст приватизировать жилье, если дом собрались сносить."
"Домой я ехала как в каком-то тумане, меня даже слегка пошатывало и перед глазами лицо его мужественное с грубым подбородком гладко выбритые широкие скулы и спрятанная в чувственных губах ухмылка.
От ненависти заболели кости и сводило скулы. Мне хотелось найти где-то пистолет и застрелить его или заколоть ножом. Приехать в ту студию или под здание мэрии и убить его. Я ведь специально годами себе не позволяла думать о нем, слышать и видеть. Знала, что не отпустило, знала, что стоит голос услышать и боль обязательно вернется.
