Валентин рассказывал про их детский поцелуй. Жаль, что я этого момента так и не вспомнил. — Тебе же нравится Женечка?
— Оцень.
— Если бы она тебе рассказала о каком-нибудь мальчике, который дарил ей всякие вкусняшки и целовал за это в щёчку, тебе было бы приятно?
— Я бы ему молду нацистил!
— Ого! — округляю глаза. — Где ты это услышал?
— От дяди Луса. А цево?
— Да так. Ничего. Понимаешь, Тимоха, когда женщина влюблена в мужчину, ей неприятно слушать о его бывших женщинах, с которыми он целовался в щёчки, скажем так.
Даже если это было давно. Они потом начинают ревновать, затем выдумывают проблемы, короче говоря, ищут повод для ссор.
— Но Яна не такая. Она никада не лугала меня и тебя не будит. Она доблая.
— Я знаю, малыш. Знаю, — спешу успокоить его, принимаясь гладить пальцами по виску. — Когда ты вырастишь, ты всё поймёшь. А сейчас мне нужно переодеться и отправиться к доктору в больницу, чтобы он осмотрел мою шишку. А ты беги к бабушке и позови Яну. Они, наверное, волнуются. Особенно Янка."
"Сажусь на постели, затем свешиваю ноги, но не успеваю даже задницу оторвать от матраца, как Яна, постучав в дверь, оказывается в моей спальне.
Смотрю на неё и теряю дар речи. Меня парализует в полном смысле этого слова, причём не сразу понимаю, что пялюсь на неё с отвисшей челюстью…
Твою ж мать!
— Жень, извини, что прервала вас, мне нужно срочно уехать. Можно мне Тима на пару слов?
— Ого… — выдыхает Тим, не скрывая своего удивления. Впрочем, я тоже… — Ян? Ты едис на бал?
* * *После внимательного сканирования ребёнка, Яна меняется в лице.
Тревога в глазах исчезает, внезапно перетекая в заманчивый блеск.
— Вижу, что у вас всё хорошо. Тогда до вечера. Тим, я очень надеюсь, что бабушка с дедушкой останутся тобой довольны.
Разворачивается, добивая меня окончательно видом сзади...
— А что происходит, Яна? — не могу не поинтересоваться такими внезапными изменениями.
— В смысле? — сделав шаг, Мышка грациозно замирает. Поворачивает голову набок, затем свой тоненький корпус. В оттопыренном разрезе платья замечаю краешек ареолы на сочной груди, чуть ниже оголенную полоску внутренней стороны бедра…
Набрав полные лёгкие воздуха, захлёбываюсь возмущением.
Из меня рвётся мат, но я сдерживаюсь. Приходится задышать так часто и поверхностно, что только слепой бы не увидел.
— Черррт… — едва слышно ворчу, хватаясь рукой за стойку для капельницы. Встаю на ноги. Отодвигаю приспособление с прохода. — Тимыч, закрой-ка уши, а лучше беги к бабушке. Хорошо?
— Угу.
