До последнего солдата

Очевидно, с того берега их заметили, потому что вдруг психопатически занервничал пулемет. Пули врезались в скалы чуть правее и позади них и с воем уходили в поднебесье. Но после четырех очередей, ублажив свое раздражение, пулемет умолк так же неожиданно, как и заговорил.

«Бои на каменистой местности… — вернулся капитан к тем размышлениям, которые уже не раз посещали его во время немецких обстрелов и артналетов. — Богом выписанные траектории рикошетящих пуль… Сотни непредвиденных, уже не металлических, а каменных осколков при взрыве любого снаряда или гранаты.

Только от них мы потеряли убитыми и ранеными более десяти человек. А если бы не спасительные каменоломни, куда мы прячемся во время каждого налета?»

— Эй, кто ходит?! — своеобразно окликнул их часовой, прятавшийся в небольшом распадке между входом в штольню и берегом.

— Не ходит, а ползает, — почти прорычал в ответ Глодов. — Следи за подступами к косе. Сумели подползти наши разведчики, сумеют и немцы.

— Братцы, да там у них эта… рация! — вынырнул из штольни еще один боец.

Беркут узнал его: ездовой, подвозчик снарядов ефрейтор Хомутов, батарейное прозвище которого — «Хомут-Главартиллерия» — прижилось в гарнизоне с первого дня. — На Москву, на большие чины выходить можем. Что скомандуем, то в столице и будут делать.

— Ага, женке своей скомандуешь, она сделает, — остудил его часовой.

— Оставайся здесь. Усилить наблюдение, — добавил от себя капитан. И в то же мгновение все четверо присели, голова к голове.

Пулеметная очередь сначала жестко причесала козырек над входом, потом рубанула чуть ниже, по перемычке между штольнями…

— Еще немного, и они основательно зажмут вас здесь, как в западне, — напророчествовал Беркут вынырнувшему из-за одеяльной занавеси с фонариком в руке Кобзачу. — Вокруг полно камней. На рассвете набросайте cтeнку, прикройте вход со стороны реки.

— А что, мысль, — прогудел хриплым голосом старшина. — Обязательно набросаем. Сюда проходите, тут мои батарейцы как раз «желанных гостей» шнапсом отпаивают… Так вы уж с пониманием, товарищ комбат.

Свою группу из восьми человек старшина называл батареей, а Беркута — комбатом, и после каждой вылазки капитана к шоссе или к селу укоризненно тянул: «Да что вы все "шмайссеры" да карабинчики приносите, товарищ комбат? Нет чтобы пушчонку притащить… Пусть даже фрицовскую, нетудыствольную». Однако сам ни в одну вылазку идти не вызвался.