До последнего солдата

Автоматы, шинели и каски — по возможности, немецкие.

— Уже нашли три хорошие шинели и пять касок, — сообщил Кобзач.

— Что значит: «нашли»? — проворчал кто-то из бойцов. — С мертвых сняли. Кто их теперь будет одевать?

— Да что ж я их из берлинских пакгаузов тебе выпишу?! — возмутился старшина.

— Нужны будут еще каски, шинели и немецкие автоматы, — спокойно заметил Андрей. — Это война. Она диктует свои условия. Позаботьтесь об офицерской шинели для меня.

— Автоматов хватит, а вот офицерской шинели не попадалось.

— Офицерскую тоже добудем. А пока — любую, какая есть. Добровольцы, назоветесь старшине. Ефрейтор Арзамасцев!

— В хате он, возле раненых. Командира роты сейчас перевязывает, — объяснил Бодров. — Санинструктора у нас нет. Погиб. Санитаров тоже. А у него, у ефрейтора вашего, к этому делу вроде как тяга какая-то появилась. Может, со временем на врача или фельдшера выучится.

— Предупредите его, что тоже пойдет со мной на шоссе.

— А не надо бы. Не приведи господь, останемся без такого старательного «лекаря».

— Ничего, мы с ним не первый раз ходим. Остальные же на такое задание наверняка пойдут впервые. Значит, опыта никакого. — Правда ваша: хоть один надежный, проверенный боец под рукой должен быть.

— Но и лекарь тоже нужен. Тут ты, старшина, прав, — вроде бы сам же себе и возразил Беркут.

И оба задумчиво, с фронтовой тоской помолчали.

— Ваш котелок, товарищ капитан, — поспешил к Беркуту повар. — Ваша ложка.

В дом капитан заходить не стал.

Отошел чуть в сторонку, сел на камень, лежащий уже не под карнизом, а под открытым небом, провернул ложку в жиденьком месиве (нечто среднее между кашей и супом, зато как пахло говяжьей тушенкой!), но прежде, чем поднести ложку ко рту, прочел на черенке: «Ряд. Грищ. 1 взв.». А чуть приподняв котелок, едва разобрал: «Ефр. Абдурахма. 2 взв.».

«Шинели, говоришь, с мертвых сняты? — с укоризной ответил он про себя рыжеватому бойцу, который несколько минут назад так брезгливо изобличал старшину.

— Что ты тогда видел на этой войне?!» И, зачерпнув заснеженной ложкой остывающий суп-кашу, начал медленно есть. Хотя перед глазами все еще стояло это, коряво нацарапанное гвоздем: «Ряд. Грищ. 1 взв.».

Германцы пока что вели себя смирно. Осматривая в бинокль ложбину, Беркут угадывал их присутствие почти на всем видимом пространстве, однако ни на одном участке никакой активности они не проявляли.

— Странно, Кобзач.