До последнего солдата

Исходя из нашей договоренности, гауптман уже должен был бы сымитировать прочесывание плато и увести своих солдат на тот берег.

— Совсем распустился, — иронично поддержал его старшина. — Приказы дважды повторять приходится.

Капитан удивленно взглянул на Кобзача и столь же иронично повел подбородком: у старшины юмор прорезался. Если бы Мальчевский съязвил — это еще было бы понятно, но Кобзач!…

— Что-то не то. Гауптман наверняка должен был пройтись к реке, — задумчиво обронил Беркут, продолжая свое размышление вслух.

— Разве что получил подкрепление и решил, что стоит еще раз навалиться на нас атакующей лавой?

— Или просто решил отсидеться. Три часа на передовой без стрельбы — считай три часа райской жизни: без пуль и страха. На войне они ценятся уже хотя бы потому, что в эти часы война как бы проходит мимо тебя, а то и вовсе без тебя. Гансы — они хоть и немцы, а размышляют, считай, по-нашенски.

— Ну и божественно! Передышка германцев — это и нам передышка. Но как только здесь появится новое подразделение, придется повоевать.

Так что молись, старшина, чтобы этот самый гауптман…

— Ганке, — подсказал Кобзач, — Вильгельм Ганке.

— Ты-то откуда знаешь? Неужто фамилию запомнил?

— Что ж тут знать-запоминать? Документы-то его у меня остались. Офицерская книжка. Еще какие-то бумаги, вроде как на питание, и все прочее… — извлек старшина из внутреннего кармана шинели портмоне бывшего пленного, — вот оно все.

Поначалу Беркут удивленно уставился на Кобзача, а принимая документы, расхохотался.

Ситуация и в самом деле получалась комическая. Уходя из плена, гауптман то ли не решился заикнуться о документах, чтобы не усложнять ситуацию, то ли, пораженный любезностью красноармейского офицера, попросту забыл о них. В то время как ему, Беркуту, и в голову не пришло оставить офицерскую книжку Ганке в качестве залога, и таким образом добиваться, чтобы тот в точности выполнял их договоренности.

— Что ж ты молчал, старшина? Почему не вернул документы Ганке?

— А мы сначала посмотрим, как он нам служить будет.

А потом еще подумаем: отдавать, или пусть у фюрера своего новые выпрашивает. Ему бы спасибо сказать, что волчью шкуру с него не содрали.

— Да уж, странные складываются у нас отношения с этим гауптманом.

— За которые гестапо — если только там узнают о его пленении и переговорах, — с удовольствием спровадят его в концлагерь. Или просто пристрелят перед строем, для острастки.