До последнего солдата

— Но если бы чекисты тайник ваш обнаружили…

— Если бы… Рисковал, понятное дело. Какая бы власть в этих краях ни была, она все равно где-то там, по селам да городкам. А здесь, на этом завалье, меж каменоломен, всегда своя власть, особая: власть силы и страха. Милиции сюда не докличешься. Соседи тоже не прибегут, побоятся. Одно спасение — в каменья. Тут, почитай, из каждого дома такие ходы, у каждой семьи такие тайники.

Старик вернулся в коридор, а капитан осторожно спустился, на ощупь дошел до открытой массивной дверцы, прошел, на свет, еще один маленький коридорчик и, отвернув завешанное одеяло, оказался в небольшой комнатушке, где, даже сидя, могло расположиться не более пяти-шести человек.

Зато стены здесь были обшиты досками и завешаны шкурами. Пол тоже дощатый. А еще — стояли узкие двухъярусные нары и небольшой лежак, да в закутке, завешанном старым ковром, чернели бочка для воды и ящик для съестных припасов.

— И подолгу вы здесь просиживали?

Калина ничего не ответила, прошла в конец закутка, выводившего, как оказалось, в довольно широкую выработку, в которой, при необходимости, могло расположиться еще несколько человек, и, нагнувшись, молча отодвинула такую же замаскированную каменными плитами дверцу, наподобие той, какую Андрей уже видел в коридоре.

Протиснувшись в нее, капитан разглядел впереди себя что-то вроде тупикового завала. Но под «потолком» чернел пустотой лаз, по которому можно было попасть в штольню.

Какое-то время Беркут стоял у этого завала, внимательно оглядывая его.

Он прикидывал, как бы получше использовать все то, что он здесь видел, в самые трудные минуты обороны, когда немцы окончательно загонят их в катакомбы.

Потом, чуть поднявшись по каменным выступам наверх, перегнулся через барьер и прислушался. Голоса бойцов звучали совсем рядом. Откуда-то слева, из-за простенка, доносился стон.

«Значит, там госпиталь, — понял капитан. — Однако перетаскивать раненых по этому перевалу будет очень трудно. Да и дышать им станет трудновато.

Если же оставить дверцу открытой — выдадут себя стонами».

Мимо него по штольне проходил и Мальчевский — капитан узнал его по излюбленной припевочке: «Шепотульки, шепотульки, шепотуленьки мои…». И еще кто-то из бойцов. Беркуту хотелось окликнуть младшего сержанта, но он вовремя сдержался: пусть этот ход пока останется тайной для всех.

— Не страшно вам здесь? — спросил он Калину, закрыв дверцу и вернувшись в освещенную фонарем «келью».

— Теперь уже не страшно.