Добровольно проданная

Мне даже кажется, что она постарела, морщинки вокруг глаз стали глубже.

— А вы что здесь делаете ночью?

— Выполняю его поручение. Адамади, знаешь ли, ему плевать, сколько времени, — цокает она.

— Вы до сих пор работаете на него? — растерянно спрашиваю я, осматривая кабинет.

— Ой, будто ты не знаешь. Сослал он меня по твоей милости подальше, в филиал. Все в духе Адамади, наказание повышением. И вроде зарплата больше, и должность руководящая, а похоже на ссылку, — выдыхает она.

— Я здесь ни при чем. Вы сами-то верите в то, что я могу повлиять на решения Константина? — спрашиваю, а Виктория, как всегда при общении со мной, снисходительно смеется.

У этой женщины такая сильная аура превосходства.

— Верю. Все, что сейчас происходит, — по твоей вине, дорогуша, — отвечает она, обводя руками бумаги.

— Точнее, все рухнуло из-за тебя, — с сожалением выдыхает она. — По твоей вине рухнула империя… Все к черту! И ты даже не подозреваешь, как тебе повезло… И даже не сможешь этого оценить… А моя жизнь рухнула… — она уже не язвит, падает в кресло Константина, берет со стола тонкие сигареты и прикуривает.

Молча сажусь на край кожаного дивана и сглатываю. — Он все разрушил. Уезжает естественно, берет все ценное с собой: тебя, вашего ребенка, активы. А я, отдавшая десять лет жизни, оказываюсь ненужным элементом, — задумчиво произносит она, глядя, как рассевается дым от длинной сигареты. Молодость всегда выигрывает, — усмехается, глубоко затягиваясь. — Знаешь, я ведь люто тебя ненавидела, даже строила планы, как тебя вышвырнуть из его жизни, а потом поняла, что все это зря… Дело не в тебе, дело во мне… Он никогда не полюбит и не оценит моих жертв… Он оставляет мне хорошие отступные, развитие и высоты, но забирает себя… Откупается, — ее голос срывается, Виктория закрывает глаза и покачивается в кресле.

— Вы знаете, где он сейчас? — я смотрю на эту женщину по-другому. Несмотря на то, что она сейчас наговорила, во мне появляется уважение. Виктория преданна Адамади до конца. Хочется ей счастья.

Чего-то женского и очень личного. Она слишком строга, даже к себе. Слишком сильная — это отпугивает мужчин.

— Я-то знаю, — отвечает она, глядя в потолок.

— Скажите мне? — тихо спрашиваю, не надеясь на положительный ответ. Виктория молча усмехается и качается в кресле. Тишина, она не отвечает, докуривает сигарету, тушит ее в пепельнице и вновь принимается за бумаги.

Непонятно, чего жду, минут десять еще наблюдаю за Викторией, которая делает вид, что я пустое место.