— Я тебе не доверяю, — закончил он.
Очень хорошо, что сержант Доакс распахивает передо мной душу и обнажает чувства, однако я не должен позволить ему расслабиться."
"— Не имеет значения, — сказал я. — После того как Фрэнка упаковали и доставили потребителям, наступает черед Кайла.
Он медленно покачал головой и произнес:
— Кайл не имеет значения. Он знал, на что идет. Нам важно лишь поймать доктора.
— Кайл имеет значение для моей сестры, — возразил я. — И это единственная причина, по которой я здесь нахожусь.
— Хорошо сказано.
Я почти готов тебе поверить.
В этот момент у меня родилась идея. Должен признаться, Доакс вызывал у меня сильное раздражение, и не только потому, что лишил возможности заниматься важным собственным расследованием, хотя одно это было скверно. Но сейчас он критиковал мои действия, выходя за границы цивилизованного поведения. Поэтому нельзя исключать того, что раздражение является матерью всех открытий. Вероятно, все это не столь поэтично, но подобная максима имеет смысл. В общем, в запыленном черепе Декстера приоткрылась маленькая дверца, и из щели забрезжил неяркий свет.
Декстер начал проявлять какую-то мыслительную деятельность. Доакс, конечно, может встретить мою идею без энтузиазма, если я не сумею доказать ему, насколько она гениальна. Я сделал пробный выстрел. В некотором роде я чувствовал себя как Багз Банни, пытающийся уговорить Элмера Фадда на смертельно опасное действие, а Элмер при этом понимает, что здесь что-то не так.
— Сержант Доакс, — начал я, — Дебора — моя единственная родственница, член моей семьи, и поэтому вы не имеете права ставить под сомнения мои обязательства.
И в частности, потому, — продолжил я, борясь с искушением приступить к полировке ногтей в стиле Багза Банни, — что вы до сей поры занимались тем, что били баклуши.
Кем бы он ни был — хладнокровным киллером или кем-либо еще, — но парень не утратил способности испытывать эмоции. Наверное, в этом и заключалось основное различие между нами. Доакс хотел выглядеть таким незапятнанным в своем белом фраке, что был готов сражаться против тех, кто выступал на его стороне.
На его лице я увидел тень гнева, а рычание его внутренней темной сущности стало почти слышимым.
— Бил баклуши, — повторил он мои слова. — Хорошо сказано.
— Именно так, — жестко произнес я. — Дебора и я с риском для жизни протирали подошвы, носясь по городу. И вам это известно.
Его желваки напряглись так, словно были готовы выпрыгнуть со своих мест, чтобы задушить меня.
