Дочь палача

— А мертвая свинья у меня в сарае? Как же мертвая свинья? — Михаэль Бертхольд вскочил со своего места. — Еще вчера она каталась в грязи, а сегодня…

— Свидетель Бертхольд, — вскинулся на него Лехнер. — Вы будете говорить, только когда вам дадут слово. Сейчас мы выясняем нечто более важное, нежели дохлые свиньи, — судьбу любимых всеми нами детей!

Взгляд секретаря заставил Бертхольда замолчать.

— Итак, Штехлин, — продолжил Лехнер. — Признаешь ли ты себя виновной в означенных преступлениях?

Знахарка покачала головой.

Губы сжались в тонкую линию, по щекам катились слезы. Она беззвучно плакала.

Лехнер пожал плечами.

— Тогда начнем допрос с пристрастием. Палач, начинай затягивать тиски на пальцах.

Теперь на своем месте не усидел Якоб Шреефогль.

— Но это же бессмыслица! — воскликнул он. — Штехлин давно сидела в тюрьме, когда убили маленького Кратца. И ни к похищению моей Клары, ни к поджогу она не может быть причастна!

— А люди разве не утверждали, что сам дьявол забрал вашу Клару? — спросил Августин-младший, который сидел рядом с ним.

Он изучал сына гончара и чуть ли не смеялся. — Может ведь быть такое, чтобы Штехлин попросила дьявола все это сотворить, пока сама она сидела здесь?

— Почему тогда она не попросила, чтобы он и ее освободил из тюрьмы? Я не вижу во всем этом никакого смысла, — ответил Шреефогль.

— Пытка откроет нам правду, — снова заговорил секретарь. — Продолжай, палач.

Якоб повернулся к сундуку и взял тиски. Они представляли собой железную скобу, которую можно было сжимать, вращая винт.

Он взял большой палец на левой руке знахарки и вставил в отверстие. Шреефогль подивился невозмутимости Куизля. Еще вчера он яростно возражал против пыток, и юный лекарь обронил за выпивкой, что палач был категорически не согласен с арестом Штехлин. А теперь надевал ей на пальцы тиски…

Однако и сама знахарка, похоже, смирилась со своей судьбой и почти безучастно подала руку палачу. Он повернул винт. Один раз, второй, третий… По телу женщины прошла мелкая дрожь — и ничего больше.

— Марта Штехлин, признаешься ли ты теперь во вменяемых тебе преступлениях? — спросил монотонно секретарь.

Она снова покачала головой. Палач затянул еще. Никакого внимания. Только губы сжались плотнее — в тонкую бледно-розовую линию.

— Проклятье, ты там затягиваешь вообще? — спросил Михаэль Бертхольд.

Куизль кивнул. В доказательство он разжал тиски и поднял руку женщины. Палец превратился в один сплошной синяк, из-под ногтя сочилась кровь.