Дочь палача

Пекарь, видимо, уже винил Штехлин в том, что у него так часто подгорал хлеб и развелось столько мышей в пекарне. Если Штехлин превратится в пепел, а хлеб так и будет подгорать, он, скорее всего, начнет выискивать новую ведьму, подумал Шреефогль и сморщил нос. Резкий запах полыни не давал дышать.

Следующим внутрь вошел Георг Августин. Сын могущественного рода извозчиков напоминал Шреефоглю юного лекаря. Как и он, родовитый отпрыск был одет по последней французской моде. Бородка острижена, черные волосы гладко расчесаны, бриджи до икр великолепно скроены.

Он озирался вокруг, и в зелено-голубых глазах застыло отвращение. Сын благородного рода к подобной обстановке не привык.

Когда шонгауцы заприметили из своей камеры, что явились благородные господа, они принялись трясти решетку. Георг Ригг все еще был бледен, но всхлипывать перестал.

— Ваше сиятельство, — крикнул он судебному секретарю. — Одно словечко…

— Что такое, Ригг? Кто-то пожелал дать показания?

— Выпустите уж нас. Жена со скотиной одна не управится, дети…

— Никто не выйдет отсюда до тех пор, пока не рассмотрят его дело, — перебил его Лехнер, не оборачиваясь.

 — Это касается и твоих дружков, и аугсбургца, запертого в амбаре. Закон един для всех.

— Но, ваше сиятельство…

Лехнер уже спускался по лестнице. В камере пыток было тепло, почти жарко. В углу стояла жаровня, и в ней сверкали раскаленные докрасна угли. В отличие от прошлого раза все было прибрано и стояло готовым. С потолка свисали новые тросы, смазанные тиски и клещи лежали на сундуке в нужном порядке.

Посреди комнаты на стуле сидела Штехлин в разорванной одежде. Гладко обритая голова ее клонилась вперед. Позади женщины со скрещенными руками возвышался палач.

— Ну, Куизль, как вижу, все готово. Хорошо, очень хорошо, — сказал Лехнер, потер ладони и занял свое место. Свидетели расселись по правую руку от него. — Тогда начнем. — Он повернулся к знахарке, которая никак не отреагировала на их приход. — Штехлин, ты меня слышишь?

Знахарка и головы не подняла.

— Я спрашиваю, слышишь ли ты меня?

Марта так и не шевельнулась. Лехнер подошел к ней, приподнял ее лицо за подбородок и хлестнул по щеке. Только тогда знахарка наконец открыла глаза.

— Марта Штехлин, ты знаешь, зачем ты здесь?

— Хорошо, и все-таки я поясню еще раз. Ты подозреваешься в ужасном убийстве детей Петера Гриммера и Антона Кратца. Помимо этого ты, вероятно, прибегнув к помощи дьявола, похитила Клару Шреефогль и одновременно подожгла склад.