Дочь палача

Однажды я пытался вызнать, что за укрытие такое, но он только сказал, что никто его не найдет и там от самого дьявола спрятаться можно.

Симон, погруженный в раздумья, продолжал пить. Вкус пива вдруг перестал его заботить.

— И все-таки, кто-нибудь знал об этом… укрытии? — спросил он осторожно.

— Возможно. Он играл и с другими детьми. Однажды разбили мне целый поднос кружек. Просто забежали в общий зал, прихватили буханку хлеба, а пока убегали, опрокинули кружки, поганцы!

— А как выглядели дети?

Штрассер между тем говорил не умолкая.

— Стервецы они! Все-то им лишь бы нашкодить, этим пакостникам из города. Неблагодарное хулиганье! Вместо того чтобы тихо радоваться, что кто-то их приютил, становятся еще наглее!

Симон глубоко вздохнул, головная боль опять возвращалась.

— Как они выглядели, я хочу знать, — прошептал он.

Трактирщик задумчиво на него поглядел.

— Была среди них одна рыжая, как ведьма… Говорю же, ни на что не годны.

— И где это укрытие, вы не имеете никакого понятия?

Франц Штрассер выглядел взволнованным.

— Да на что тебе этот мальчишка? — спросил он. — Он что-нибудь такое натворил, раз ты его так разыскиваешь?

Симон мотнул головой.

Он положил на стол монету за пиво и покинул темный кабак. Франц покачал головой, глядя ему вслед.

— Псы они паршивые! — крикнул он лекарю. — Если увидишь его, отдери немного за уши! Он заслужил!

Секретарь сидел в зале советов за большим столом и барабанил пальцами какой-то пехотный марш, мелодия которого так и не выходила у него из головы.

Взгляд его блуждал по жирным лицам мужчин, которые занимали места перед ним. Красные, отвислые щеки, слезящиеся глаза, редкие волосенки… Ни модно расшитые камзолы, ни тщательно накрахмаленные кружевные платки не могли уже скрыть, что лучшие свои годы эти люди оставили далеко позади. Они хватались за власть и свои деньги, потому что ничего другого им не оставалось, думал Лехнер. В глазах у них читалась беспомощность, так что они уже заранее жаловались ему. В их маленьком красивом городке разгуливал дьявол, и они ничего не могли предпринять. Хранилище сгорело, кое-кто из них потерял много денег, а там, на улице, нечто похищало их детей. Служанки и слуги, крестьяне и простые люди ждали от них, властителей города, что они во всем разберутся. Но они и сами были беспомощны и смотрели на Лехнера так, словно он одним щелчком, одним росчерком пера мог отвадить от них все беды. Лехнер презирал их. Хотя никогда им этого не показывал.