Доктор Барченко (СИ)

- Да, Барченко - произнес профессор, вы раньше учились в семинарии или в медресе? Неужели вам неизвестно, что современная наука полностью рассталась с религиозными суевериями, и отрицает существование души? Это жалкое наследие средневекового мракобесия...

- Я не попович, тихо ответил Барченко, и прекрасно осведомлен о последних тенденциях в мире естественных наук. Я читал Дарвина, Геккеля, еще раньше познакомился с учением Ламарка. Но если что-то еще не известно ученым, не стоит утверждать, будто этого нет.

"

"Кстати, об этом есть спорная статья в июльском номере ""Немецкого научного обозревателя"", профессора Клейне, называется ""Теология и естествознание: борьба или общность?"".

- Я еще не читал статью профессора Клейне, смутился анатом, седьмой номер этого журнала не пришел в университетскую библиотеку...

- Тяжело тебе будет, пожали Барченко руку новые друзья. Раз анатом тебя в семинаристы записал, придираться станет через день.

- Для этого я и приехал, улыбнулся он.

В Казани интересно жить. Помимо занятий на медицинском факультете, Александр бывал (если позволяло насыщенное лекциями и практикумами расписание) у востоковедов. Затесавшись на самом краю большой аудитории, он, прикрытый чужими спинами, жадно вслушивался в арабскую или персидскую речь, пытаясь прочесть нереально красивые, идущие справа налево, буквы. Сначала он мало что понимал, потом больше, наловчился, вникал двадцатитрехлетний, в известное десятилетнему татарчонку, запоминал сочетание букв с огласовками.

Профессор выводил восточные узоры мелом на доске настолько изящно, что Александр невольно завораживался ими, представляя: ползет по зеленному лугу длинная-предлинная змея, а рисунок ее блестящей шкуры составляют эти странные буквы. Оторвавшись от мелодичной речи, заводившей его едва ли не в прострацию, Барченко встряхивался, спеша уже на свой факультет.

Но, изучая неромантичное сердце в разрезе, видел в переплетении его кровеносных сосудов арабскую вязь, очень похожую на надпись у входа в казанские мечети.

Оккультное наваждение не оставляло Александра ни на минуту. Он не научился делать правильные надрезы, предпочитая медицинскую теорию практике, а то и вовсе шел на анатомию с едва подавленным чувством отвращения.

- Нельзя же так, нельзя подходить к человеку! - страдал он, наблюдая рассечение брюшной полости.