Онлайн-библиотека книг
Если среди них и найдется социалист, то, извините, на лбу у него это не написано, к тому же всем подряд о своих взглядах они не говорят.
Ректор вытащил из ящика стола белый лист бумаги, на котором тонким, витиеватым почерком фиолетовыми чернилами были выведены фамилии подозрительных студентов разных курсов и факультетов.
- Кто-нибудь из них вам знаком?
Барченко пробежался по списку глазами.
- Никак нет, господин ректор, здесь в основном с последних курсов, а я пока на первом. Лично никого из них не встречал.
- Немудрено, заметил ректор, они редко появляются на лекциях и практикумах, посвящая все дни политической борьбе. А вот Кача-Качинского Андрея вы, наверное, видите часто...
Барченко ничуть не смутился."
"-Этот студент живет на квартире в одном доме со мной, но никаких личных отношений я с ним не поддерживаю. Здороваемся, изредка он у меня спичек просит или соли...
- Но, пользуясь соседством, вы можете войти к нему в доверие! Это опасный революционер!
- Господин ректор, слежка и доносы мне абсолютно чужды.
Он удивленно смотрел на Барченко.
-Значит, вы толстовец?
- Я не толстовец, хотя проповедь графа Толстого и его книги произвели на меня большое впечатление. Но камзол на голубой подкладке носить не собираюсь, и 30 сиклей серебра мне тоже не нужны!
- Ах, вот как? - ректор был смущен отпором.
- Да зачем три дня, разозлился Барченко, уйду прямо сейчас, лишь бы не подличать...
И ушел. Ректор, дабы не раздувать взрывоопасную историю (стояла весна 1905 года, первая послереволюционная, студенты бурлили), подписал прошение об оставлении университета по состоянию здоровья.
Что было не совсем ложью - именно тогда у Александра от переживаний начались сильнейшие мигрени, он лежал пластом, сжав зубы, полдня, и долго еще не находил в себе сил подняться с постели. Ослабевший, обритый наголо по совету ""медицинских светил"", истомленный кровопусканиями татарских знахарей, Барченко неделю валялся на низенькой турецкой софе, боясь сообщить отцу о случившемся.