Доктор Барченко (СИ)

Даже специалиста смежных направлений рассказы Барченко могли запутать окончательно. Чаще всего он говорил знакомым: я работаю над изучением сложнейших процессов психических энергий, и любопытные успокаивались, приняв за невропатолога или психиатра.

Это случалось все чаще, и к середине 1930-х годов мысль перевестись в стан психиатров, честно трудиться в маленькой больничке рядовым врачом.

В последнюю свою командировку Барченко уезжал с радостью, взяв с себя слово, что, если на его пути ляжет какая-нибудь психиатрическая больничка, он попытается ""пощупать место"".

Но вдали от близких, в незнакомом краю, ему вдруг стало так плохо, так тошно и страшно, что фантазии о работе психиатром едва не обернулись собственным помешательством.

Один сон испугал его всерьез. Гостиница в городишке оказалась закрыта на дезинфекцию - одолели крысы. Приткнуться командировочному негде - сдавать жилье внаем, даже угол на пару дней, запрещалось. С извинениями командированного москвича положили спать в помещении детского сада, в большой прохладной спальне, которую тянуло назвать величественно - опочивальней.

Комнату разбивали два широких окна, выходивших в сад, острые ветви алычи и черешен едва не прокалывали чисто промытые стекла. Пахло свежей масляной краской, древесными стружками и длинными гвоздями - сад еще не открыли после долгого ремонта. Стена, где стояли спинками друг к другу две маленькие кроватки, расписана пустыней Кара-Кум: желтые барханы, оранжевое солнце, одногорбые и двугорбые верблюды, идущие с печально опущенными мордами, вдалеке - сгоревший саксаул, обломки держидерева и серый глазастый тушканчик, прыгающий на тонком хвосте с кисточкой. Барченко мог бы поспорить с художником, сказать, что бывал в пустыне, солнце там кошмарно-белое, блестящее и мучительное, а не оптимистичный апельсин. Верблюды гордо и высоко держат свои небольшие изящные головы, саксаулы не помешало бы изобразить поточнее, а хвост тушканчика, напитанный жиром про запас, ни в коем случае нельзя рисовать так же, как и львиный. "

"Стояла мартовская суббота, вечер, все уже разошлись по домам, никого, кроме старичка сторожа и одинокого командированного из Москвы, чудом впущенного на одну ночку, не оказалось. Матрасы с кроватей собраны, увязаны в тюки и увезены на склад, а скорее всего мирно сушатся-прожариваются во внутреннем дворике. Темнело поздно, и еще до сна Барченко успел насладиться стенными росписями, взглянуть в окно, перевести взор на потолок.