Чтобы отогнать навязчивое видение, Ладынину пришлось принять ледяной душ, пробиравший до самых пяток. В сердцах он обозвал себя престарелым ловеласом и постарался выкинуть глупости из головы. В самом деле, что может быть смешнее волокиты с лысой макушкой и мешками под глазами? Вот если бы он смог снова стать лейтенантом, а Варвара студенткой…
На миг Ладынину стало жалко потраченных лет, в которые они могли бы быть вместе, но тут же подумалось, что тогда в его судьбе не случилось бы Африки – проклинаемой и любимой, а были бы домашние тапочки, подмосковная дача и малогабаритная квартира где-нибудь в Выхино, поближе к воинской части.
Жена гонялась бы за коврами и хрусталем, часами обсуждая с подругами, где в магазине выкинули дефицит и в какой парикмахерской у мастера легкая рука, и он никогда бы не узнал, что его не любят, а терпят ради зарплаты и должности.
От такой перспективы у Ладынина заныли зубы, словно он глотнул ложку уксуса. Здесь, в Анголе, он чувствовал себя нужным, а значит, счастливым, и, кроме того, здесь была Варвара Юрьевна – женщина потрясающей души и силы.
За розами порцелана он собрался где-то через месяц, в самый разгар африканской зимы, когда властвуют касимбо – густые туманы, плотным колпаком накрывающие бетон взлетной полосы. По утрам самолеты взлетали как в молоке, и лишь к полудню ветер с моря слегка расчищал видимость от нулевой до удовлетворительной.
Лететь предстояло в городок Уиже в Институт кофе, на северо-западе Анголы.
Ладынин прикинул, что за сутки успеет обернуться туда и обратно, с тем чтобы на следующий день преподнести Варваре свежий букет. Ради оправдания он выдумал для себя инспекцию аэродрома.
«Главное – аэродром в Уиже, а личное уже потом», – сердито уламывал он сам себя, боясь нарушить равновесие одиночества, осевшее в душе давно и прочно.
Полтора часа лету до цели Ладынин крепко проспал и, когда выгрузился на взлетную полосу, чувствовал себя если не отдохнувшим, то вполне пригодным к дальнейшей жизни.
За годы войны окраины Уиже – города на северо-западе Анголы – превратились в огромные помойки, смердящие гнилью и падалью. Истекая из куч мусора, липкий смрад щипал глаза, заставляя беспрестанно моргать и чихать. По обеим сторонам дороги стояли пустые коробки одноэтажных вилл с пустыми проемами разбитых окон. Двери в домах тоже отсутствовали, и с дороги насквозь проглядывались закопченные стены в мокрых разводах пятен от плесени.
