Дом незнакомцев

Он заснул до того, как песня кончилась, но Марни допела ее до конца:

Она сидела тихо, слегка склонив голову, пока Пол не поставил ее на ноги.

— Он спит, теперь и вы должны спать, — сказал Пол.

Она почувствовала нежность его прикосновения, и от его близости у нее ослабли колени. Должно быть, она снова побледнела, потому что он грубовато добавил:

— Пожалуй, мне лучше налить вам бренди, прежде чем вернетесь обратно в бунгало.

— Я… со мной все в порядке…

— Вы походите на маленький призрак.

Он повернулся к сестре Траскотт, которая разглядывала их дружелюбными, но любопытными глазами.

— Присматривайте за мальчиком, Скотти. Я очень скоро вернусь наверх.

Марни чувствовала на спине его руку, когда они спускались вниз по лестнице, и слова песни, которую она пела Джинджеру, все кружились и кружились в ее голове. Мой самый дорогой, ты! Мой самый дорогой. До сегодняшнего вечера она не осмеливалась до конца признаться себе в этом, и теперь ее переполняло чувство, которое она испытывала к Полу.

Они дошли до холла, и Марни выскользнула из-под его руки. Она обернулась сказать, что пойдет прямо в бунгало, но эти слова умерли, еще не родившись. Пол выглядел столь же переполненным внутренними эмоциями, и она молча пошла в офис впереди него. Они прошли в гостиную, где он включил электрический камин и налил бренди в два круглых бокала. Марни взяла свой и присела на кожаный пуфик возле камина. Она не сводила глаз с бокала с бренди, словно это был волшебный хрустальный шар.

— Что вы в нем видите? — прошептал Пол.

— Всего лишь вихри тумана, ничего различить невозможно.

— Это не вся правда, не так ли — моя самая дорогая?

Она подняла на него обезумевшие зеленые глаза. Потом вскочила, отставила бокал с бренди, побежала мимо него к двери. У нее ничего не вышло. Он ринулся и поймал ее.

— Любимая моя — моя детка! — Его голос дрогнул, и она отчаянно попыталась вырваться из его рук, как только почувствовала их прикосновение. Она должна была сопротивляться, чтобы не уступить им.

— Нет, Пол, пожалуйста! — умоляла она, и он вдруг почувствовал на своем лице ее слезы, когда крепко обнял ее и понес к кушетке напротив камина.

— Перестань сопротивляться, — приказал он, садясь рядом с ней. — Это не сублимация, милая глупышка. Это никогда не было сублимацией. Теперь я это знаю. — Его рука ласкала ее волосы.