— Я и не поняла, что тьеринг прислушивался к разговору. До того он казался всецело увлеченным собственною беседой. — Много дорог ведет в Веселый квартал… правда, до сего дня мне казалось, что воспитанницы матушки Рюнай стоят своих денег…
Надо же, бывал…
А с другой стороны, чего возмущаться? Взрослый мужчина со своими потребностями и немалыми, как понимаю, возможностями. И гнев моей второй половины совершенно необъясним. Как и ее глубочайшая обида.
ГЛАВА 18
Представление мы увидели.
Почти.
То есть помост, возведенный на белых столбах, возвышался над толпой.
И что-то там на нем происходило, что-то такое, вызвавшее у Иоко вполне искренний прилив восторга, а я… я видела какие-то фигуры, но не понимала смысла происходящего.
Это же знаменитая постановка о старухе и зеркале, в котором она спрятала свою душу, чтобы вновь стать молодой. Вот эта белая фигура — ведьма-нё, и юноша, влюбившийся в красавицу. Его лицо скрыто фарфоровой маской, а движения ломаны и рваны, и актер напоминает мне огромную куклу, с которой взялся играть неумелый кукольник.
Наверное, в этом всем есть своя особая эстетика, и Иоко готова объяснить мне смысл каждого движения, но…
Я слишком иная.
И тьеринг, кажется, тоже не в восторге. Он терпит — на диво выносливый мужчина, — только с ноги на ногу переминается, а так всем видом своим изображает величайшее внимание.
Смешно.
И музыка, эхо которой долетает сквозь толпу. То ли струна дергается в чьих-то руках, то ли пила скребется по стеклу. Драматизм создает, но и нервов забирает изрядно.
Наверняка она прекрасна своей символичностью, но испорченное тем миром сознание требует вменяемой оранжировки.
Я покосилась на тьеринга.
Стоим.
Делаем вид, что нам жуть до чего интересно. На сцене кто-то то ли самоубивается, то ли с демонами сражается, то ли просто меняет одну красивую позу на другую.
Это ведьма, чье сердце не устояло пред силой любви, мечется, не зная, как открыться юному самураю…
Скоро все умрут.
Откуда такое ощущение? То ли знание, от Иоко доставшееся, то ли просто подозрение глобальное, что комедии здесь не в чести, и вообще… Я тронула руку тьеринга.
— Это искусство… слишком велико и всеобъемлюще, чтобы слабый женский разум мог его постигнуть…
Уголок рта его дернулся, словно тьеринг с трудом сдерживал смех. Мне кивнули и потянули прочь из толпы, которая, напротив, захваченная силой искусства, стремилась поближе к помосту.
А у нашего собственного скандалил мужчина.
Он был тучен. И наверное, богат.
