Во всяком случае, шелка на его кимоно ушел не один метр, да не простого, но переливчатого, который ткут на острове Ханараси, замачивая нити в смеси из ослиной мочи, морских ракушек и темных водорослей, их еще девичьим волосом кличут. А потом ткачихи смачивают кончики пальцев чернилами кальмара, подозреваю, что не только ими, ибо слишком просто звучит, и сплетают разноцветные нити удивительной красоты полотном. Стоит оно немало.
— …безобразие…
Пучок волос его был скреплен жемчужной нитью, хвосты которой возлежали на плоском, каком-то будто обрубленном затылке.
Оттопыренные уши были красны, и в левом виднелась пара серег.
На шее сияло ожерелье.
И пухлые пальцы украшали кольца с перстнями. За спиной мужчины возвышался худощавый паренек с веером на длинной ручке. Веер лениво шевелился, разгоняя редкий осенний гнус.
Мужчина закашлялся и постучал себя по груди.
— Что случилось? — Я не позволила тьерингу задвинуть себя за спину, хотя Иоко определенно была не против подобного варианта. С мужчинами должны разговаривать другие мужчины, а женщине надлежит тихо и скромно дожидаться в стороне.
Еще чего.
Толстяк повернулся ко мне.
Три подбородка полностью скрывали короткую шею. Пухлые щеки начали обвисать, а глаза почти исчезли в подушках век.
— Эта девка меня оскорбила, — заявил он, пытаясь отдышаться.
— Какая? — уточнила я."
"Мацухито застыла столбом. Шину с видимым спокойствием оглаживала меховую накидку, снимая с длинного ворса мусор. Кэед вышивала. И все трое старательно делали вид, что к гневливому господину отношения не имеют.
— Эта, — палец, украшенный тремя перстнями, указал на Шину.
— И чем же?
Уши господина покраснели. Не хватало, чтобы у него тут инфаркт случился. Или инсульт. Или еще какая пакость… нам тогда вовек не отмыться.
— Я велел ей отослать меха, — произнес он, промокнув лоб шелковым платком, который снял с руки. И поморщился, верно, вспомнив о толстом слое пудры, в которой ныне появились проталины. — Ко мне… в дом… а она потребовала денег.
Какая несказанная наглость.
— И что именно вам показалось оскорбительным? — Я приняла руку тьеринга и поднялась на помост. — Разве в Кодексе Тануки, который чтим и ныне и, полагаю, ведом господину, ибо вижу я, что господин умен и хорошо образован…
Лесть еще никогда и никому не мешала. А ссориться с человеком, который, может, и не слишком знатен — знать, как подсказывала память Иоко, в большинстве своем держалась много скромнее, — но весьма состоятелен, мне не с руки.
