Или два. Или даже три. Память, она что вода текучая, только оглянешься, и след поменяла. Главное, что однажды раздался стук в дверь.
День был выходным.
И господин Агуру сам открыл.
— Что сделал я тебе, сосед? — На пороге стоял старик Юрако. Он опирался на резную свою трость и смотрел спокойно, глаза его были ясны, как никогда. — Ты лишил меня жены… ты забрал моих детей…
— Это мои дети, — отвечал господин Агуру.
— Они могли бы родиться от меня…
Безумец, что сказать. Разве нормальному человеку в голову такое придет?
— Однако и этого оказалось мало… Неужто пожелал лавку? Мало стало?
— Не понимаю, о чем ты.
— Она так и не вернулась… она иногда уходила, когда слишком тяжело становилось среди людей, но всегда возвращалась… а теперь нет. И я понял, что не вернется. Зависть — это дурное…
— Что несешь ты…
Кликнуть бы слуг, велеть, чтобы гнали наглеца прочь, но язык присох к нёбу, а руки и ноги тяжестью налились.
— Кто еще?
Имя Гихаро само выскочило изо рта.
— Зачем?
Затем что нельзя тварям рядом с людьми оставаться.
— Дурак… как был дураком, так и остался. — Холодная ладонь легла на лоб господина Агуру. — Не знать тебе покоя…
А до которой поры — не сказал. Точнее, он-то сказал, но господин Агуру не услышал. Он очнулся уже на полу. Над ним хлопотала жена, рядом плакали дети…
Исиго проклятия не увидел."
"И судья, к которому господин Агуру отправился, сказал, что единственное его проклятие — нечистая совесть, а с этим правосудие Императора бороться не способно.
Лжец.
Главное, что с того дня и вправду покой душевный оставил господина Агуру.
Все-то было не так… нет, дела шли в гору, дети росли и радовали, да только… не так. Особенно по ночам маятно становилось. То тень белая скользнет. То голос совиный послышится. То не совиный, а будто бы женский, песенку напевающий. То зовут. То бегут… смеются… и не один он таков, нет… в лавке вот, куда он заглядывал, надеясь побеседовать с упрямцем, вовсе худо становилось. Мерещилось, что глядят на него. Сперва думал, блажится, а после понял — не исчез дух-ёкай, но в доме поселился, вошел в дерево, благо старо оно было.
Сжечь надобно.
Может, потому и не желал продавать лавку старый Юрако, даже когда товары в ней иссякли. На что жил? Непонятно.
Я моргнула, осознавая, что этого-то он рассказать не мог. Не то чтобы совесть не позволила бы, она у него как раз-то воспитанная, просто именно в подобном изложении сам господин Агуру выглядел не слишком-то красиво.
Историю рассказывал не только он.
