И взмах руки, мол, отстань.
Кошка возмущена: никакого уважения к старшим. Только призраку безразлично.
— Меня теперь похоронят, а его казнят. Я останусь посмотреть. Что? Я ведь призрак… мне положено быть мстительным. Но тебе, если хочешь, помогу…
Пес зевнул.
А в ворота постучали.
— Я могу пойти с ним. — Мальчишка склонил голову набок, и взгляд его сделался лукав. — Он не заметит. Хоть и силой отмечен, а все равно слепой… они все слепы, а потому видят чудовищ там, где их нет. А где есть, наоборот, не видят.
Сказал и рассыпался пеплом.
Я же поднялась, чтобы встретить нежеланного гостя.
— Вечера доброго, — он поклонился, играя в вежливость, и я ответила поклоном же.
Терраса.
Снега почти нет.
И до весны уже недолго. Она чувствуется уже в воздухе, этаким привкусом сливового цвета, хотя сами сливы еще спят глубоким сном.
Бумажные фонарики горят, разгоняя сумерки.
Столик.
Чайник и чашки.
Блюдо с рисовыми колобками, которые Араши бухнула на стол так, что становилось очевидно: гостям она не рада и с куда большим удовольствием блюдо это надела бы на голову колдуну.
Он же сделал вид, что не заметил.
…он говорил.
…о вечере и сумерках, о красоте темноты, которую мало кто способен оценить. О зиме… и весне… и вообще обо всем…
— У твоего бога черное лицо, — сказала я, подливая цветочный чай в хрупкую чашку. — И три глаза…
— Его опалило пламенем чужого гнева. — Колдун чашку принял и, поднеся к губам, вдохнул аромат. — Он страшен, но справедлив.
Я кивнула.
Боги в принципе справедливы. А думать иначе небезопасно.
— Чего ты хочешь от меня?
Улыбка.
— Моя матушка заплатила тебе за мою смерть?
Наклон головы.
Боги, он хорош по местным меркам. Гладкая кожа. Смугловатая, но оттенка благородного, в этой смуглоте нет ничего от пошлого крестьянского загара.
— Или ты рассчитываешь получить деньги? Этот дом?
Молчание.
И желтые одежды ему к лицу. Шапочка вот кажется смешной, особенно бант этот, но только мне. Иоко робеет перед этакой красотой.
— Я не понимаю, почему ты так упорно пытаешься избавиться от меня…
— Не я… — он позволил себе произнести два слова и мучительно скривился. — Что ты знаешь о своей матери?
Недавно я бы сказала, что если не все, то очень и очень многое, но теперь давно уже сомневалась в собственном всеведении.
— Все зло от женщин, а я… я бы не отказался получить свободу.
Он вновь поморщился и смахнул кровь, которая потекла из носу.
