И девушка в белом погребальном фурисодэ. Его рукава столь длинны, что касаются земли. А ветер тревожит тонкие ленточки в волосах.
Она улыбается.
Идти не обязательно.
Зачем мне? Пусть мужчины ищут пути, им нужна война и нужна победа, ведь без сражений леденеет кровь, а старость подступает ближе. Им кажется, что пока они способны удержать в руках меч, то и бессмертны. А женщины… женщины подобны вишни цветам.
Их жизнь — мгновение.
Так стоит ли…
Стоит. Мне удается выдержать взгляд богини. И я отвечаю ей поклоном, ибо так будет вежливо.
А она смеется, и от смеха небо дрожит, а дорога сама ложится под ноги. И мы идем.
Я знаю, что мне дозволено смотреть, но и только.
Она не станет вмешиваться.
Пускай.
Вот и город."
"Таков ли он, каким был столетие назад? Или же я вижу нынешнее его обличье? Похоже на то… хижины, ютившиеся у стены, почти рассыпались от старости. Черные их крыши просели, разъехались, а местами и вовсе провалились внутрь.
Пахло плесенью.
Гнилью.
А дорога уводила дальше…
Вот дома с каменными стенами, которые почти не пострадали.
Разве что время выело бумажные окна, и теперь дома пялились на меня пустыми глазницами оконных проемов.
Дальше.
Городская площадь, погребенная под мусором.
Листья.
Ветки.
Что-то черное… птичьи кости хрустят под ногами. А мы идем, и сердце мое колотится, хотя в присутствии богини мне ничего не угрожает. Наверное.
Вот и другие дома. Некогда в них жили люди весьма состоятельные… ворота открыты, дворы пусты. Не суетятся слуги, не рычат псы, отпугивая незваных гостей… рассыпается повозка…
Ее я увидела не сразу.
Она сидела у колодца и ела ворону. В одной руке она держала черную птицу, а в другой — оторванную ее ногу. Крови не было, что, пожалуй, и помогло мне сдержать рвотный позыв.
Только птичьи перья.
Темный клюв, который выглядывал из кулачка красавицы. А девушка по местным меркам определенно была красива. Круглое лицо, узкие глаза, чуть приподнятые к вискам. Пухлые губы и аккуратный носик.
Шея тонка.
Тень от широкого воротника ложится на нее, подчеркивая и тонкость, и хрупкость, и алую ниточку раны.
Девушка не сразу заметила меня.
А заметив, улыбнулась и поспешно затолкала в рот кусок вороньей ножки. Сыто икнула и сказала:
— Доброго дня…
— И тебе. — Я не была уверена, что сейчас день, все-таки свет здесь был несколько неестественным. Оглянувшись, я поняла, что осталась одна. Дзегокудаё исчезла.
Стоит ли начинать бояться?
Или…
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Иоко.
