В этом мире хватает сирот и беспризорников, и если хоть кто-то получит шанс…
Я говорю.
А меня слушают. И не перебивают. И не спешат рассказать, почему моя безумная — по местным меркам определенно безумная — идея обречена на провал.
— Женщина, — Урлак все-таки не выдерживает, кажется, там, где я строю чудесный город, по красоте равный Императорскому, и закрывает мне рот пальцем, — ты слишком много говоришь…
А целоваться он умеет.
И это тоже хорошо.
Эпилог
Этот берег отличался от виденного мною во сне. Он был… ярче?
Определенно.
Темно-красные камни, будто куски мяса. Вода цвета неба или же наоборот, главное, что где-то там у горизонта они смыкались, скрывая тени дальних островов.
Пена.
Полуразрушенная дорога, по которой я иду. Идти легко, хотя и немного страшно, ведь сны — это сны, а явь… у меня с собой огромная корзина, которую я несу, поставив на голову. Неожиданно способ этот кажется вполне удобным.
Я придерживаю корзину руками.
И стараюсь отделаться от мысли, что Урлак точно придет в ярость. Он собирался со мной, но… сонное зелье действует и на тьерингов тоже.
Здесь нет места мужчинам.
Не сейчас.
Городская стена покрыта мхом и плющом. В ней зияют провалы, сквозь которые на меня смотрят… смотрят, определенно. Оно здесь, кем бы ни было…
— Здравствуй. — Я останавливаюсь у ворот, которых нет. — Я пришла.
Шаг.
И я внутри города.
Звонко лопает струна, а мир неуловимо меняется. Теперь он — продолжение моего сна. И хорошо.
— Ты здесь? Смотри, что я принесла…
Белое погребальное кимоно ложится на камни, а рядом становятся шелковые туфельки, расшитые белым бисером.
Узор украшений.
Монеты из фольги, слишком яркие, слишком легкие, и ветер так и норовит зачерпнуть горсть их, закружить. Я же достаю горшочек с углями.
Разжигаю огонь.
И сыплю ароматные травы.
Я произношу слова, записанные на шелковых свитках. Я учила их, но оказалось, что в этом не было нужды, поскольку я знала, что и как говорить.
Кусок ткани на землю.
Круглые камни грузом.
Тарелки.
Миски.
Угощение… где же ты, девушка, которая забрала весь город?
— Я просто хотела, чтобы им было больно… им всем, — сказала она, выступая из тумана.
И молочный, плотный, он обрел форму. — И чтобы они исчезли… и… так тяжело уходить, зная, что никто не будет наказан…
— Будет. — Я присела.
И она опустилась рядом. Пальцы коснулись ткани кимоно, и погребальное одеяние вспыхнуло, чтобы осыпаться пеплом, и ей пришлось впору.
— Красиво, — сказала она. — Спасибо… ты хочешь, чтобы я ушла?
— Да.
