Почему иллюзию?
Потому что шкатулка, в которой Иоко хранила немногие свои сбережения — справедливости ради стоит сказать, что не только свои, — была почти пуста. Пара золотых лепестков, скромная кучка серебра и вязанка медных монет.
Вот для чего, стало быть, дырочки в них.
Удобно.
Я села и попыталась вспомнить, куда ушли деньги.
Ничего.
Молчание и… ощущение вины? Их не украли, это я знала точно. Быть может, Иоко перепрятала монеты? Но куда? Я сдавила голову руками, с трудом удерживаясь, чтобы не удариться лбом о низкий столик.
Столик был красив — полированное дерево и мозаика из разноцветных камней. Тонкая работа.
Дорогой?
Иоко не знала.
Женщины не должны считать деньги, для этого есть мужчины.
Мужчин поблизости не наблюдалось, равно как и свитков, в которых велись бы расходы, и вообще хотя бы бледного подобия учетной книги.
Не было ее.
Женщины не должны…
Ясно.
Денег нет, и куда подевались, выяснить вряд ли получится. В первую декаду месяца мне должны выдать содержание, но его хватит лишь на необходимое, а скоро зима и… зимой холодно.
Это Иоко знала. Даже в том прошлом ее доме, который считался богатым, зимой было прохладно, хотя каждый день разжигали очаг и застилали пол меховыми коврами. Здесь же…
Надо что-то делать.
Сперва разобраться со счетами и ценами, но сама я буду долго возиться, а вот если попросить о помощи…
— Госпожа? — Шину откровенно удивилась. — Простите, госпожа, но вы уверены? Вы и вправду хотите, чтоб я…
— Вы же работали в лавке мужа? Вели его дела, помогали во всем? — Я наклонила голову, хотя и без того Шину была много выше Иоко.
Она кивнула и нахмурилась.
А ведь и она далеко не стара… слегка за тридцать. Лицо круглое. Кожа смуглая, но гладкая, без изъянов. В уголках глаз появились первые морщины, а в волосах — седина, но легкая, несерьезная…
Широкие плечи.
Крепкие руки.
Слишком крупная. Слишком грубая, чтобы считаться красивой, во всяком случае, по меркам этого мира. Мой был куда менее строг…
— Моя болезнь…
— Болезнь? — Шину фыркнула. — Конечно, болезнь…
— Разве нет? Я плохо помню, что было… раньше.
— А то… икшари-корень памяти лишает… его иные используют… по-всякому. — Она пожевала губами и сказала: — Вот что, госпожа Иоко, чем могу, помогу. Мой дом ныне здесь, и иного уже не будет. Да что я умею? Лавку вот держать…
Что за корень?
Я слышала… нет, не я, но Иоко… серый корень, который добывали в болотах, а после сушили и, перетертый, мешали с маковым молочком, получая зелье забвения.
Сладкое.
И горькое.
