Глаза привыкали и к полумраку зала, и к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь рисовую бумагу. И фигура уже не казалась комком черноты. Я по-прежнему не могла разглядеть лица.
Иоко поклонилась.
И Мацухито.
А девочка и вовсе распласталась на полу.
— Подойди, — голос был спокоен и лишен эмоций. — Сядь на красную циновку, женщина. Ты знаешь, что такое красный?
— Да, господин.
Он не насмехается.
Он утратил саму способность смеяться, ибо чиновник старшей вежливости[19] — это не просто одежды цвета спекшейся крови, но и клятва, и не одна, и с каждой он отдает часть себя.
Иоко знала.
Откуда?
Память опять всколыхнулась, причиняя физическую боль. И улеглась.
А я разглядела лицо.
Старый?
Или нет?
Кожа бела, и значит, в роду отметились чужаки. Или дело не в крови, но в пудре? Нет, почему-то сама мысль, что судья пользуется пудрой, казалась мне до невозможности нелепой. Черты лица резкие.
Морщины глубокие.
Усы свисают длинными нитями.
Поблескивают красные стекла в очках, скрывая взгляд, дабы никто не мог прочесть судьбу свою.
Судья сидел, поджав ноги, и складки темного платья его растекались по белой циновке. Поблескивала металлическая нить, и на шелке проступали тени родовых гербов.
Я разобрала Журавля и еще, кажется, Черепаху.
Подобное внимание ему пришлось не по нраву. Прежние ответчики, коих он на веку своем перевидал множество, боялись.
Виновны ли были, нет, но все равно боялись.
Одни прятали страх за показным безразличием. Другие облекали его в удобные одежды подобострастия, третьи… грозились, что было почти смешно.
Я моргнула.
И потупилась, как надлежит женщине скромной. Мне бы вовсе взгляд от циновки не отрывать, как это делает Мацухито, но… воспитание.
И любопытство.
Перед судьей поставили махонький переносной столик с огромной книгой, на которую он, не открывая, возложил ладонь. Вторую же пристроил на круглом шаре, сперва показавшемся мне каменным. Но в камне вспыхнули огненные искры, и значит…
…судьи слышат не только то, что говорят люди, ибо в словах часто скрывается ложь.
А хороший судья прозревает истину, сколь бы тщательно ее ни скрывали.
Иоко слышала.
Где?
Когда? И почему она забыла об этом? Ах… все-таки к колдуну идти придется, сколь бы ни была неприятна ей сама мысль о том.
— Ты ли будешь женщина, прозванная Иоко?
— Да, господин.
Мой голос тих, но смею надеяться, лишен робости, ибо робеют те, кто чувствует за собой вину, а я… я ни в чем не виновата.
Искры полыхнули зеленью.
