Дом у железной дороги (СИ)

У него, на самом деле, брови и впрямь крайне выразительные: живые такие, черные, густые, но не неопрятные, как у абы кого, а аккуратной формы. Все пытаюсь понять, выщипывает ли он их (если только ради меня).

– Ты не расслышал? Проваливай, Волков.

А он лишь скрещивает руки на груди. И мне становится даже немного тревожно в какую-то секунду: Олег всегда был послушным. Всегда слушался меня и всегда уходил сразу, стоило мне показать ему, что не желаю его видеть. А тут внезапно характер показывает. Не вижу его глаз и потому двигаюсь ближе, заглядывая в них.

Такие уверенные, но все такие же теплые. И я понимаю, что он хочет на меня злиться, но не может. На мгновение даже екает в груди.

– Я вас услышал. Но я останусь здесь, если вы не возражаете.

Я возражаю – он не слушает и садится на кровать рядом.

И вдруг я понимаю – по его взгляду, – что я для него как капризный дурной ребенок. Так родители смотрят на свое дитя, когда то слишком много канючит: с легким раздражением, снисходительностью, но любовью.

Вот и он так же. Ласкает взглядом, как шального ребенка, а потом гладит по волосам и сжимает их на самом затылке. Он сжимает мои волосы крепче (руки у него сильные, как у настоящего военного, испещренные шрамами и родинками), накручивает на кулак, откидывает мою голову назад и резко опускает, подняв колено, и я слышу хруст, и чувствую, как по губам начинает течь кровь, по подбородку к шее, от шеи прямо на его колено, а он сжимает мои волосы и бьет, снова и снова, снова и снова, пока я не начинаю захлебываться в собственной крови.

Моргаю. Передо мной его обеспокоенные собачьи глаза.

Вытираю глаза, надеясь, что от видений не расплакался. Такое в последнее время все чаще. Замираю и вижу картины так ярко, словно они происходят здесь и сейчас. Иногда я боюсь, что схожу с ума. Мне смертельно не хватает общения. С другими людьми, не с Олегом. Олега мало и достаточно одновременно.

– Мне плохо, Олеж, – говорю ему прямо. – Мне так чертовски плохо, Олеж, ты бы знал.

Он молчит, глядя на меня.

Только взгляд бегает, уже более растерянный, и брови приподняты, и все так же аккуратно придерживает за затылок, словно я могу упасть в любой момент.

– Что я могу сделать?

Я только ускользаю от его руки и опускаюсь на подушку, отворачиваясь к стене. В голове снова начинает шуметь. Белый шум, как у телевизора. Иногда я думаю, что он заменяет мне радио (я просил Олега его купить мне – отказался).

– Мне кажется, у меня крыша едет, Олег, – говорю ему.