Дом у железной дороги (СИ)

Меня трясет все больше, и я зову его. Зову, потому что понимаю, что единственное, что меня может успокоить, – тепло чьего-то тела. Со мной такое случалось в последний раз в самом детстве – не помню точно, но, кажется, тогда мне было лет восемь, и на мои крики сбежался весь детский дом. Я продолжаю кричать его имя, пока не вспоминаю, что эти чертовы стены абсолютно глухие, и заставляю себя встать и дойти до рации у стены. Нажимаю на кнопку и стараюсь говорить как можно спокойнее, хотя меня продолжает крупно колотить – палец то и дело пытается соскочить.

В какой-то момент не выдерживаю и выкрикиваю его фамилию – он все так же не отзывается.

А меньше чем через минуту открывается дверь, и на пороге он, взъерошенный, заспанный, щурится от света моего ночника.

– Что-то случилось? – тень застывает на его лице, но свет касается глаз: мечущихся, обеспокоенных, немного напуганных.

Олег, о мой Олег, милый, чудесный, отвратительный до тошноты Олег. Как же ты влюблен в меня, как же тешишь мое самолюбие.

Как же ты нежен со мной и бережен, словно я самое главное сокровище в твоей жизни. Стоит тебе только заметить, что я плакал, сразу же укутываешь своей заботой. Мое ласковое, мерзкое чудовище.

Укладывает меня обратно на кровать, эту отвратительную, скрипучую, раздражающую кровать, и садится рядом, укрывая одеялом. Он все еще сонный, бормочет себе что-то под нос, а мне так смешно, так смешно со всей этой ситуации, что приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы не выдать свой смех.

А ему все кажется, что я снова плачу, и он все гладит меня по плечам, и все бормочет себе под нос что-то успокаивающе (на его, конечно же, взгляд). «Сергей, что случилось? Все хорошо, я рядом, кошмар, наверное, приснился». Как с ребенком.

Я понимаю, что у меня начинается истерика. Я не соображаю. Переворачиваюсь и начинаю смеяться ему в лицо, перекатываясь по кровати и закрывая руками глаза. Чувствую, что снова плачу, снова крупно колотит, а голос застревает где-то в горле, и я издаю такие глупые клокочущие звуки, словно только что меня стошнило.

И внезапно успокаиваюсь. Как по щелчку пальцев. Вытираю слезы запястьем и присаживаюсь на кровати, глядя на него, отшатнувшегося от меня, смотрящего недоуменно. Мой глупый, глупый волчонок. Ты никогда не сможешь стать волком.

Олег не двигается с места – только бровь вскидывает. О, этот его фирменный жест, с помощью которого он показывает свое недоумение (а недоумевает он рядом со мной регулярно).