– Это все? Я могу быть свободна?
Режиссер посмотрел на меня так, как дрессировщик смотрит на глупую обезьяну.
– Естественно, нет, сейчас начнем съемку!
– Но я уже съела овсянку!
– Это была репетиция, а теперь включим камеру.
– Мне придется опять давиться кашей?!
– Странное дело, – возмутился режиссер, – Ольга, между прочим, обещала, что все в доме будут нам помогать, и только на этом основании я дал ей роль, а теперь начинаются капризы!
Я притихла. Если у Зайки отнимут возможность появиться на экране, моя жизнь до скончания дней превратится в ад.
– Ладно, ладно, хорошо, согласна. Только, Ира, не клади больше так много!
Домработница кивнула и исчезла.
– Мотор! – завопил Борис.
Я изобразила идиотскую улыбку. Тут вдруг откуда-то сбоку появилась гримерша Валечка с непонятной черной табличкой в руке. Сунув деревяшку прямо мне под нос, баба проорала:
– «Отчий дом», дубль первый! – и оглушительно стукнула чем-то.
– Ой! – взвизгнула я.
– Стоп! – заорал режиссер. – Что еще?
– Ничего, я испугалась.
– Ладно, не дрейфь, это хлопушка, – ответил Борис, – так будут делать перед каждой сценой. Ведь не больно совсем, а?
И они с оператором противно заржали. Через пять минут ситуация повторилась.
– «Отчий дом», дубль один, – возвестила Валечка.
Я ощерилась, появилась Ирка.
– Овсянка, мадам!
Стараясь не поперхнуться, я заглотила геркулес.
– Снято, – возвестил режиссер.
– Не пойдет, – сообщил оператор и загадочно добавил: – Блики.
– Ну е-мое, – обозлился Борис, – ладно, еще разок.
– Опять! – в ужасе прошептала я, чувствуя, что сыта овсянкой на всю оставшуюся жизнь.
– Ладно, ладно, потом поспоришь, – заорал режиссер, – пошли!
Я вновь, давясь, проглотила содержимое тарелки.
– Не пойдет! – завопил Боря. – Где улыбка? И почему Ирка хихикает? Всех уволю, вон выгоню, прочь отправлю, идиоты! Не можете режиссерскую задачу реализовать, так и нечего на съемочную площадку лезть!"
"Я хотела было справедливо заметить, что совершенно не рвалась стать Шарон Стоун, разинула уже рот, но тут же его захлопнула.
Каша плескалась в горле, и я побоялась, что сейчас выполню любимый трюк Хучика – тошнилки в столовой.
– Еще разок, – просвистел Борис, – аккуратно, четко, ну…
Говорят, если человека долго и упорно пытать, в какой-то момент он становится совершенно невосприимчив к боли. Организм, защищаясь, в отчаянии отключает все сигнальные системы. Вроде личность и жива, а рефлексы отсутствуют. Подобная штука приключилась со мной на шестом дубле.
