Донор

«Но зато, — утешал Молохов себя, — на твоем участке будет порядок». Один историк обещал достать кое-какие документы по этой шахте. Но пока участковый хотел познакомиться с людьми и по возможности предостеречь.

Молохов остановил служебный «УАЗ» у вновь выросшего здания. Дом не был похож на первые два, но был так же отвратителен. Он все еще блистал новизной, но притягивал взгляды исключительно не этим. Жуткое строение взирало на людей черными глазницами окон. Конечно, в проклятые дома Сергей тоже не верил, но от этого строение менее жутким не становилось.

Мимо машины прошла девушка с рюкзачком за спиной. Она тоже не сводила глаз с дома и направлялась как раз к его калитке. Сергей вышел из машины и пошел следом.

Ян молча смотрел, как старик уходит, как садится в свой автомобиль и тот укатывает в сторону Тулы. Все, кто сидел в машине за спиной Яна, не произнесли ни слова. Странный старик… Он заговорил по-цыгански, как только сел в «Фольксваген» за Яном. Он не был похож на цыгана, но говорил так, будто впитал с молоком матери язык ромен.

Так выучить язык инородцу невозможно — старик думал на нем. А еще он, словно змей, загипнотизировал их. Ян не помнил, что он говорил, но, как и все, сидел молча, и смотрел прямо перед собой.

«Зачем я их остановил?» — мысленно выругал себя Ян. Хотел повернуться, но не смог. Каким-то образом гипноз все еще действовал, каким-то образом голос старика все еще был различим. Только теперь он говорил на странном диалекте, будто язык его был истоком всех языков мира.

Он шептал, становился тихим, едва различимым, словно шелест травы, потом переходил в истеричный крик и снова стихал. Ян хотел закрыть уши, но руки не слушались, да это и не помогло бы, потому что голос звенел внутри головы.

Ян заметил, что все перстни, заготовленные для обмена, теперь были надеты на его пальцы. Он не помнил, когда это сделал, да он и не мог этого сделать, потому что с трудом поворачивал голову, а руки и вовсе поднять не мог. Старик? Он не прикасался к нему даже пальцем.

Боль обожгла пальцы, будто каждый из них был затянут петлей из лески. Перстни впивались в кожу, в мясо; хрустели кости и хрящи. Пальцы, оставляя кровавые мазки, один за одним падали к ногам цыгана. Он чувствовал боль, но ни закричать, ни пошевелиться не мог. Пальцы скрюченными личинками лежали на резиновом коврике, а перстни, слегка ослабив хватку, начали накручиваться на обрубки. Кровавая стружка заворачивалась вокруг латунных перстней.