Дориан Дарроу: Заговор кукол

Его намерения вполне ясны, а побуждения благородны, и вероятно, мои действия несут на себе печать безумства, но я должен рискнуть.

— Это не яд. Это… другое, — я опрокидываю пробирку залпом, морщась от горечи, и закрываю глаза. Прислушиваюсь. Горечь, попав в пустой желудок, вызывает спазмы, но я лишь крепче стискиваю зубы.

Если это яд, то… глупо получится.

Беру в руки Ратта. Заглядываю в глаза. Прислушиваюсь.

Крысиное сердце стучит под тонкими ребрами. И мое ускоряется следом. В ушах шумит.

Уже не сердце — каблуки.

Шелест юбок. Скрип половиц. Черные ботинки с острым запахом ваксы. Другие запахи. Железо. Масло. Капканы. Машины.

— Хорошая девочка, — голос доносится издали, но заставляет меня сжиматься в комок. Чьи-то руки не позволяют. Держат. Теплые.

Те, другие, пахнут холодом и ржавчиной.

Светло. Высоко. Сырой мел потолка оседает на шкуре. В зубах огрызок сальной свечи, старой — зубы вязнут. Выплюнуть. Вычистить. Замереть. Внизу люди. Двое. Она сидит на полу, разведя руки, а он стоит сзади. Стоит-стоит, а потом раз и снимает голову.

Резче пахнет маслом.

Не голова — кусок головы. Внутри нити-нити. Неживое. Пугает. Неживое не может как живое. Длинные щипцы в руках человека вытягивают паутину. Пальцы ковыряются внутри. Человек поет. Неживое молчит. Свеча вкусная. Ждать долго. На языке вкус крови.

— Дорри, мать же твою! Псих несчастный! — меня трясут. Свеча вкусная.

Мокро. Задыхаюсь. Захлебываюсь. Ратт пищит, пытаясь перевернуться на спину. Персиваль крепко держит одной рукой за шиворот, второй размазывает воду по моему лицу.

Но он сам оставляет меня в покое, лишь встряхивает напоследок и, заглянув в глаза, расплывается в улыбке:

— Очнулся? Очнулся… да я тебя сам прикончу.

Наклоняясь, Персиваль поднимает Ратта и аккуратно укладывает на стол. Руки вытирает о мой сюртук, и мне смешно.

Я падаю на пол и катаюсь со смеху.

— Глава 37. О решениях простых и сложных

Эмили проснулась после полудня. Некоторое время она просто лежала, разглядывая пыльный балдахин.

— Моя девочка уже проснулась? — вместо горничной в комнату вошла тетушка. В руках ее был поднос, на котором возвышался серебряный кофейник и несколько блюд, прикрытых салфетками. — Как ты себя чувствуешь?

— А бледненькая какая! Беленькая! — тетушка, водрузила поднос на комод.