Дориан Дарроу: Заговор кукол

Усы ее трепетали, уши нервно подергивались, силясь уловить хоть какой-нибудь звук. Наконец, крыса решилась.

Спустя минуту она выкатилась на потемневшие кирпичи очага. Отряхнувшись и от пыли, и от сажи — дымоход давно не чистили — крыса проскользнула через прутья каминной решетки и осмотрелась. Комната была пуста. Укрытая под чехлами мебель возвышалась пыльными сугробами, тускло поблескивал паркет, силясь сохранить остатки былого лоска, колесом висела люстра.

Это не то, что нужно.

И крыса продолжила поиски.

Коридор.

Кабинет. Комната. Пустая. Еще комната. Зал с мертвыми глазами зеркал. Библиотека и раздражающая кошачья вонь, от которой шерсть дыбом становится.

Много комнат. Нужная прячется.

Нужная пахнет лавандой и розой, сушеные лепестки которых щедро устилают пол. В бельевом шкафу запах становится невыносим и крыса, чихнув, отступает. Озирается.

Комната огромна. Стены ее обтянуты плотной тканью с узором из листьев папоротника. Дубовые панели сияют лаковым глянцем, и багеты многочисленных картин добавляют блеска, но уже обильной позолотой.

И совсем скромно в этом великолепии смотрится камин, выложенный речным камнем.

Он отражается в двух зеркалах, как и массивные вазы китайского фарфора…

Вазы и привлекли внимание крысы. Сначала она принюхивалась, прислушивалась, постукивая хвостом по тонкой стенке. Затем забралась на массивную кровать и попыталась заглянуть в широкое горло, а когда не вышло — разбежалась и прыгнула, опрокидывая вазу.

Брызнули мелкой дробью осколки, мешаясь с пылью, мелким песком и парочкой полотняных мешочков, на которые крыса набросилась с несвойственной ей прежде яростью.

Но в мешочках оказались все те же лепестки.

Вторую вазу постигла судьба первой. Правда, на сей раз в одном из мешочков оказалась бумага. Она правильно пахла воском и елеем.

Теперь крыса была почти счастлива.

— Глава 18. О том, что незаконное проникновение в чужое жилище чревато непредвиденными последствиями

Человек, занявший мое любимое кресло, смотрел выжидающе. Он явно надеялся на объяснения.

Но что я мог объяснить? Что боюсь ловушки? Что перестал доверять той, которой прежде верил безоглядно? Что страхи мои смутны, а подозрения заставляют краснеть от стыда?

— Ну? — Персиваль сложил руки на животе. — И на кой оно тебе надо?

— Не знаю, — честно ответил я. — Все очень странно.

Я думал о письме весь день. Думал, разбирая единорога. Думал, протирая каждую растреклятую деталь спиртом. Думал, собирая и смазывая. Слушая Минди. Отвечая невпопад.