Дорога скорби

– Я приехал, чтобы спросить вас кое о чем.

– Я устала, – сказала она. – И должна просить вас удалиться.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал я ей. – И займет это всего минуту.

Я достал свою тряпку и показал ей.

– Если вы Патриция Хаксфорд, то не вы ли это сделали?

– Триш, – с отсутствующим видом сказала она. – Меня зовут Триш.

Она посмотрела на полосу шелка, потом на меня.

– Как вас зовут? – спросила она.

Джон Сидней – два моих первых имени, и мать обычно так меня и называла. "Джон Сидней, поцелуй нас.

В своей работе я часто назывался именем Джон Сидней – там, где я не хотел быть известен как Сид Холли. После нескольких месяцев публичного избиения я не был уверен, что Сид Холли встретит где-нибудь хороший прием.

Триш Хаксфорд, как я предположил, было сильно за сорок, она была симпатичная, блондинка (похоже, что натуральная), невысокая и веселая. Яркие внимательные глаза оглядели мой серый деловой костюм, белую рубашку, неброский галстук, коричневые туфли, темные волосы, темные глаза, безобидные манеры – мой обычный рабочий вид.

Она все еще была на взводе после фотографирования. Ей нужен был кто-то, кто помог бы ей отвлечься, а я выглядел – и был – безопасным. С благодарностью я увидел, что она расслабилась.

Поразительное платье, которое она надела для фотографов, было очень просто скроено: оно спадало с ее плеч до самого пола. Платье было без рукавов, с мягкими гофрированными складками вокруг шеи.

– Вы сами соткали материал для этого платья? – спросил я.

– Я никогда не видел ничего подобного.

– В наши дни и не могли увидеть. Откуда вы?

– Из Лондона. Саул Маркус предположил, что этот лоскут шелка мог быть соткан вами.

– У него белая борода, – сказал я. – Выглядит он прекрасно.

– Я не видела его много лет. Не сделаете ли мне чаю? Я не хочу посадить пятно на это платье.

– Чай у меня получается хорошо.

Она провела меня за тронное возвышение, вокруг белого экрана. За ними оказались хоры, совершенно не переделанные, и алтарный стол, покрытый скатертью, которая заставила меня остановиться. Она была царственного лазурного цвета, со сверкающим золотом узором в греческом стиле, который был выткан по кромке. На столе, вместо алтарных принадлежностей, стояла старинная прялка, достойная Спящей Красавицы.