Дорога скорби

– Кевин сказал мне, что он стоит четверть миллиона. Вы просто уклоняетесь от ответов.

– Сколько стоит и чего стоит – это разные вещи. Он мог выиграть дерби. Он мог стоить миллионы. Никто не знает.

– Вы всегда играете словами?

– Довольно часто, – признался я. – Как и вы.

– Спросите Кевина, – улыбнулся я.

– Кевин рассказывал мне о вас такие вещи, что вы можете не захотеть, чтобы я о них знала.

– Например, что легко обмануться вашим мирным видом. Что у вас вольфрам вместо нервов. Что вы болезненно относитесь к потере руки.

Хватит для начала?

Я задушу Кевина, подумал я.

– Как вам лягушачьи лапки? – спросил я.

– Ничего, у вас острые зубки.

Ее отношение вполне заметно сменило направление от покровительства до неуверенности, и она начала мне нравиться.

После кэрри и лягушек мы выпили кофе, в промежутках пару раз обменявшись оценивающими взглядами. Мельком я подумал, какова она в постели, и так же мельком подумал, что никто не станет обнимать потенциальную кобру.

У меня и мысли не возникло попробовать.

Она, кажется, приняла мою пассивность за разрешение действовать. Она заплатила за нас обоих кредитной карточкой "Памп", как и обещала, и явно ожидала, что я отплачу в понедельник, дав Кевину эксклюзивное интервью.

Я пообещал, зная, что не смогу этого избежать, и предложил подвезти ее до дома.

– Но вы же не знаете, где я живу!

– Да все равно, – сказал я.

– Спасибо. Здесь ходит автобус.

Я не настаивал. Мы расстались у дверей ресторана.

Ни поцелуя. Ни рукопожатия. Она только кивнула и пошла вперед не оглядываясь, а я вообще не верил в ее добросердечность.

В воскресенье утром я снова открыл небольшой синий кейс, который мне дала Линда, и снова прочел все вырезки, где говорилось о покалеченных пони в Кенте.

Я опять прокрутил запись двадцатиминутной программы, сделанной Эллисом о детях, которым принадлежали пони, и просмотрел ее с другой – тошнотворной – точки зрения.

На экране он выглядел таким дружелюбным, таким обаятельным, таким умелым.

Его рука с сочувствием обнимала Рэчел. Его приятное лицо было исполнено сострадания и гнева. Он говорил, что ослеплять пони или рубить им ноги – это преступление, такое же, как убийство.

Эллис, в отчаянии думал я, как ты мог? Что, если он не сможет удержаться. Я поставил пленку второй раз, подмечая детали и внимательно прислушиваясь к тому, что он на самом деле говорил.

Его чувство аудитории было непогрешимо.