Дорога в Китеж

Задумчиво прищурился.

– Это от народа зависит. Кабысь свободу сверху не дают, ее снизу берут.

– Как это берут? Без спросу?

– Знамо, что без спросу.

Рыжеватый хмыкнул, будто на шутку.

– Этак всякий начнет без спросу брать что захочет. Мне вон пинжак ваш понравится. Или коньковским наш луг заливной. Придут – себе заберут. Нет, такой свободы нам не надобно.

– А какой вам свободы надобно?

– Известно. Чтоб хлеб не по десяти копеек за пуд брали, а за пятиалтынный. Чтоб за соль-сахар, за гвозди втридорога с крестьянина не драли.

Вот я урожай осенью продал, так? По долгам в лавке расплатился, то-сё купил, тридцать семь рублей осталось. Поживи-ка, попробуй. Для свободы само меньшее две сотни нужно.

– Или хоть полторашта, – поддержал второй.

Но рыжеватый не согласился.

– Это тебе полтораста хватит, ты сам-четверт, а у меня шестеро.

Тут Алеша начал говорить – раздумчиво и солидно, самому понравилось, – что народу привольно живется только там, где с ним считаются, где его допускают к власти. Само собой, за здорово живешь, баре с царями на такое не пойдут.

За свободу приходится сражаться. В английской земле народ королю голову отрубил, то же и в французской. Зато теперь там живут чисто, сытно, избирают в самовысшую думу своих представителей – решать, какие законы для народа хороши, а какие нет.

Мужики слушали вроде бы внимательно. Не перебивали, только похрупывали сахаром.

А потом, когда Алеша уже подбирался к конституции, чернобородый вдруг впервые разомкнул уста.

– Ладно. Спасибо, Левонтий, за чай, за сахар.

Пойдем, мужики. Чего его балабола слушать. Виданное ли дело царям-королям головы рубить. Тьфу, пакость какая. Шел бы ты, парень, в свою баню, пока тебя не погнали со двора, как из графского дома.

Потом, в одиночестве, анализируя неудачу, Листвицкий велел себе не раскисать, а учиться на ошибках. Срезался, потому что неправильно держался. Не надо было прикидываться свойским – хлюпать, шмыгать носом, через каждое слово вставлять «знамо» и «кабысь». Лучше вести себя по-городскому – больше уважать будут.

Поэтому назавтра, готовясь идти на волостной суд, он не стал надевать косоворотку, как собирался вначале, а нарядился в пиджак, повязал галстук и водрузил на нос очки с простыми стеклами. Их одолжил ему перед отъездом Шура Михельсон, бывалый народник. Сказал, что на деревне к очкам относятся с почтением. Эх, надо было вчера послушаться хорошего совета!

Еще взял с собой большую тетрадь и сунул в нагрудный кармашек три карандаша.